Мякининская свадьба

В то лето Москва-река стояла низко, рыба шла косяками, а в лесах уродилось столько грибов и ягод, сколько старожилы не припоминали. Добрым знаком сочли – значит, пора свадьбу играть, когда сама земля даёт плодородие.

Жениха звали Нежата. Был он вторым сыном Завида, того самого кривича, что десять лет назад привёл сюда семью из-под Смоленска. Нежата вышел ростом в отца – широк в плечах, светлоглаз, волосом рус, борода ещё жидковата, но это дело наживное. Славился он не силой даже, а руками золотыми: любую щель законопатит, любую лодью починит, из одного полена ложку вырежет – загляденье.

Невесту звали Брячислава. Была она из вятичей, с Оки, дочка Вячеслава и Милавы. В Мякинино её семья перебралась года три назад, и девушка сразу приглянулась Нежате – смуглая, чернобровая, с косой до пояса, а ходит так плавно, будто не по земле ступает, а плывёт. Только вот беда: родители её заупрямились.

– Дочь за кривича? – качал головой Вячеслав. – У них и обычаи не наши, и песни чужие, и обереги иные. Как она там жить-то будет, без наших капищ?

– А ты спроси у неё, – отвечала Милава, которая сама была из новгородских и знала толк в чужбине. – Не за племя она выходит, за человека.

Брячислава молчала, но глаз от Нежаты не отводила. И отец сдался. Только условие поставил: пусть свадьба будет по всем правилам – и кривичским, и вятичским, чтобы ни один бог не был обижен.

Сговорили сватов на Купалу, когда солнце стоит в самой силе. С той стороны пришёл сам Завид с братом своим Домагостем, а с этой – Вячеслав с женой. Сидели на лавках в избе у Завида, пили мед из одной братины, говорили о приданом, о выкупе, о том, сколько скота пойдёт в кладку. Договорились миром: три овцы, бочонок мёда, два куска холста да пояс серебряный – по силам, не в долг.

На том и ударили по рукам, призвав в свидетели Велеса – скотьего бога, чтобы скрепил уговор.

Сама свадьба выпала на Перунов день – в самую грозовую пору лета, когда небо мечет стрелы, а земля отвечает родниками. С утра Брячислава плакала в своей избе, как велит обычай. Мать расплела ей косу, умыла из серебряного ковша и заплела снова, но уже по-бабьи – не в одну косу, а в две. Милава приговаривала:

– Не плачь, дочка. Кривичи не страшнее рязанцев. Муж будет добр – и стены родными станут. Перун у них тот же, что и у нас, только громче гремит.

Брячислава всхлипывала, но в голосе её плача не было. Только радость, приправленная страхом.

На ней был вятичский убор: семилопастные височные кольца из медного сплава – те самые, что бабка привезла с Оки, на шее – гривна, на поясе – шумящие подвески с утиными лапками. Мать надела на неё янтарные бусы – приданое, копившееся с рождения. Ходила Брячислава, и каждое её движение рождало тихий звон. В народе говорят: коли невеста звенит – быть дому полной чашей.

В избе у Завида тоже готовились. Нежату одели в новую рубаху – белую, с красной вышивкой по подолу и вороту. Вышивала её мать Лада целую зиму: кривичские узоры – ромбы и кресты, чтобы оберегали от дурного глаза. Поверх надели шерстяную свиту, подпоясали кожаным поясом с медной пряжкой, на которой вырезан знак Перуна. Сапоги – новые, из бычьей кожи, мягкие, как перчатки.

– Гляди, – сказал отец, хлопнув сына по плечу. – Вятичи народ тугой, но если уважишь их обычаи, они тебя своим почтут. Не ударь лицом в грязь перед богами.

Нежата только кивнул – язык будто присох к нёбу.

Поезд за невестой отправился после полудня. Жених ехал верхом на гнедой кобыле, а за ним – его дружка Сбыслав, брат старший, и ещё с десяток родичей. Несли дары: мёд в глиняных корчагах, пироги с рыбой, жирного гуся, завёрнутого в холст. Народ высыпал на улицу – дети бежали следом, женщины крестили себя знамением молнии и шептали вслед: «Пусть Перун укрепит их союз, а Лада даст любовь».

У дома Вячеслава их встретили с почётом, но не сразу пустили. Двери были заперты, и девицы – подруги Брячиславы – кричали из-за них:

– Не отдадим сестру за просто так! Платите выкуп!

Сбыслав, главный на этой забаве, вытащил из-за пазухи кошель и бросил в волоковое оконце. Девицы зашушукались, высыпали на крыльцо, пересчитали: пять серебряных монет да горсть цветных бус.

– Мало! – засмеялась самая бойкая. – Невеста дороже стоит! Она у нас умеет и хороводы водить, и Роду славу петь!

Тогда Сбыслав вытащил ещё одну монету и добавил от себя. Двери отворились.

Брячислава сидела на лавке в красном углу – том, что глядит на восход. Угол этот был украшен льняными полотенцами с вышитыми знаками земли и плодородия, а на стене висела ветка с обережными куклами-мотанками, чтобы обмануть лихо. На коленях у невесты – расшитое полотенце. Лицо закрыто белым платом. Подруги окружили её, не подпускали близко. Нежата подошёл, отвёл плат – и сердце его ёкнуло. Брячислава смотрела на него тёмными глазами, и в них не было страха, а было что-то такое, от чего колени сделались ватными.

– Вот, – сказал он хрипло. – Пришёл за тобой.

– Вижу, – тихо ответила она. – Долго шёл?

Оба улыбнулись, и с этой улыбки всё покатилось легко.

Повезли молодых к реке. Такой был обычай у вятичей: прежде чем венчаться, омыть ноги в речной воде – чтобы смыть чужую землю и пристать к новой. Нежата сперва замялся – кривичи так не делали, но вспомнил отцов наказ и ступил в воду. Брячислава рядом. Вода была тёплой, пахла тиной и кувшинками. Она нагнулась, зачерпнула пригоршню и брызнула ему в лицо.

– Чтоб не засыпал на свадьбе, – пояснила серьёзно.

– Не засну, – пообещал он и поцеловал её в мокрую щёку.

Потом пошли к старому дубу, что рос на краю селища. Там ждал Гостята – волхв, которого позвали, потому что старые боги требовали чести. Гостята был сед, как лунь, с лицом, изрезанным морщинами, будто береста. В руках – деревянный посох с конской головой.

– Кто пришёл? – спросил он, глядя на молодых.

– Жених и невеста, – ответили те хором.

– Чего хотите?

– Жить вместе, детей растить, дом вести, друг от друга не отворачиваться ни в голод, ни в холод, ни в ссору, ни в беду.

Гостята кивнул, взял их за руки – Нежатину правую и Брячиславину левую – и обвёл вокруг дуба трижды, по ходу солнца. Потом вынул из-за пазухи горсть ячменя и осыпал их с головы до пят.

– Будьте плодовиты, как Мать Сыра Земля, – сказал он. – Будьте крепки, как этот дуб – древо Перуна. Будьте чисты, как речная вода, что течёт к морю.

Затем Гостята срезал с дуба две тонкие ветки и перевил их вокруг их запястий, приговаривая:

– Как эти ветки сплелись, так и ваши жизни отныне вместе. Ни водой не разлить, ни огнём не разжечь, ни ветру не развеять. Боги видят – Сварог куёт вашу судьбу, Лада благословляет, а Велес хранит ваш род.

С этими словами он развязал им руки, и они сами сплели пальцы.

Тут и столы накрыли. Прямо на траве, на свежем сене, разложили холсты. Несли всё, что было в домах: варёную рыбу, печёную репу, кашу с мясом, пироги с грибами, творог, мёд хмельной и простой. Завид выкатил бочонок, который берёг три года – для самого большого дня. Запах от него шёл такой, что у мужиков носы задрались, а бабы заохали.

Сели – молодые в головах стола, под полотенцами с вышитыми рожаницами, а гости по лавкам – кто на что горазд. Пили, ели, шумели. Сбыслав, как дружка, то и дело кричал: «Горько!» – и молодые целовались. Сначала стеснительно, прикрываясь рукавом, потом всё смелее. Женщины перешёптывались: «Гляди, гляди, как льнут друг к другу – добрый знак, сама Лада их ведёт».

Потом запели. Кривичи затянули свою – протяжную, тягучую, как осенний дождь. Про то, как добрый молодец искал суженую через леса тёмные и реки быстрые, а Перун указывал ему путь грозой. Вятичи подхватили свою – крутую, с выкриками, про то, как девица-лебёдушка улетела на чужую сторону и молила Мать Сыру Землю о новой родине. Голоса смешались, заспорили, но в конце концов нашли общий лад – не кривичский и не вятичский, а какой-то новый, мякининский, будто сами боги свели два напева в один.

Милава, тёща, сидела рядом с Ладой, свекровью, и обе плакали – каждая о своём, но одинаково. Пили они из одного ковша, и Лада сказала:

– Твой отец откуда был?

– Из новгородских, – ответила Милава. – Тоже чужим здесь был поначалу. Других богов звал, а тут к нашим пригляделся – те же силы, иные имена.

– И ничего, прижился, – кивнула Лада. – И наши приживутся. Земля одна, и боги над ней одни, хоть кривичи, хоть вятичи.

К ночи, когда уже стемнело и зажгли лучины, молодых повели в клеть – ту самую новую избу, что поставил Нежата двухчастную, с сенями и с оконцами, затянутыми пузырём. Там на лавке была постлана постель – снопы ржи, покрытые холстом, и семь подушек, одну к одной. Двери за ними заперли, и гости остались догуливать во дворе. Перед дверью зажгли две лучины – от сглаза, и положили нож под порог – чтобы никакое зло не вошло.

– Пусть им будет легко, – сказал Гостята, поднимая ковш. – Пусть первый месяц пролетит как день, а первый год – как неделя. Пусть дети их будут здоровы, а скотина – плодовита. Пусть дом их будет полной чашей, а вражьи силы обходят его за версту, ибо Перун стрелами стережёт, а Велес ключами замыкает.

Выпили и зашумели снова.

А наутро Брячислава вышла из новой избы в простой холщовой рубахе, без украшений – только височные кольца остались, потому что без них она себя не мыслила. В руках – деревянная ложка, новой работы, сам Нежата вырезал. Она подошла к печи, разгребла угли и поставила горшок с кашей – первый завтрак в новой семье. Перед тем трижды поклонилась на восход, принося тихую благодарность Ладе – богине брака и домашнего очага.

Свекровь подошла, заглянула в горшок, понюхала и сказала:

– Соли не забыла?

– Не забыла, – ответила Брячислава.

– Молодец. Будешь хозяйкой. Сама Лада вложила тебе в руки уменье.

Так и стала вятичка Брячислава женой кривича Нежаты. А через год родила ему двойню – мальчика и девочку. Мальчика назвали кривичским именем – Твердислав, девочку – вятичским – Милолика. И никто уже не помнил, кто откуда родом. Помнили только, что Мякинино стоит на доброй земле, а добрая земля чужих не держит, потому что все мы – дети одних богов, только зовём их по-разному.

Конец, а добру – начало.