Иван Дудоров. Юнга, выстоявший в огне Балтики.

Пролог. У времени есть свойство

 

У времени есть свойство уходить, оставляя за собой лишь отголоски – обрывки песен, пожелтевшие фотографии, наградные листы с казёнными формулировками. Но есть голоса, которые время не в силах заглушить. Голоса мальчишек, ушедших на войну в пятнадцать лет и вернувшихся из неё уже совсем другими людьми. Голос Ивана Васильевича Дудорова – последнего юнги первого набора Соловецкой школы юнг – звучит и сегодня. В его книгах, в его картинах, в его воспоминаниях, которые он до последнего дня дарил школьникам и всем, кто готов был слушать.

«Набирали исключительно добровольцев по заявлению и с согласия родителей. Мама у меня умерла до войны. За отца я расписался с его согласия». Эта простые слова вмещают в себя целую эпоху. Мальчишка, едва достигший пятнадцати лет, расписывается за отца, чтобы уйти на флот. Чтобы встать на защиту Родины. Чтобы стать юнгой.

 

Глава первая: Москва, 1941-й. Детство, оборванное войной

 

Иван Васильевич Дудоров родился 17 июня 1926 года в селе Староклёнском Первомайского района Тамбовской области. В 1929 году семья переехала в Москву. Здесь, в Большом Саввинском переулке, дом 10, прошло его детство. Здесь он пошёл в школу, окончил семь классов. Здесь его застала война.

Москва 1930-х годов была городом контрастов. В их коммунальной квартире на Большом Саввинском жили бок о бок с семьёй Сальниковых. Трое сыновей Сальниковых ушли на фронт и не вернулись. Эта память о соседях, о дворовых друзьях – она навсегда осталась в душе Дудорова.

В те годы в стране активно развивалось детское движение. Иван с другом Юркой Катаржецем записались в авиамодельный кружок. «Посылкой» тогда называли не сладости, а цилиндрический пенал с набором для сборки планера с резиновым мотором. Кружки – драматические, литературные, радиолюбителей, Ворошиловских стрелков – отвлекали подростков от всевозможных преступных деяний. Сколько из тех кружковцев вышло народных артистов, знатных литераторов, заслуженных радистов и авиастроителей!

22 июня 1941 года в двенадцать часов дня отец пришёл с работы. Он трудился на фабрике имени Свердлова – бывшей ситценабивной фабрике французского фабриканта Юбнера. Отец сел за стол, задумался и сказал: «Война… Война с Германией».

Иван включил радио. Передавали выступление Молотова: «Германия нарушила пакт о ненападении. Без объявления войны германские войска перешли границу Советского Союза и ведут боевые действия… Германские самолёты бомбят города… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Отцу было о чём задуматься: старший сын Миша, 1919 года рождения, служил на крейсере «Максим Горький» Балтийского флота. Андрей, двумя годами младше, служил в авиационной части в Барановичах. Иван оставался с отцом.

Первые дни войны проходили в ожидании. При встречах во дворе и в летнем фабричном саду ребята обсуждали один вопрос: «Когда наша армия разобьёт супостатов? Через месяц, два?» Но оптимизм быстро улетучился.

В начале июля объявили воздушную тревогу. В подвалах четырёхэтажного кирпичного дома оборудовали бомбоубежища. Во время одной из тревог Иван спустился в убежище, увидел испуганных людей с ценными вещами – боялись потерять их при пожаре. Позже он узнал, что «творилось» наверху: всё небо над Москвой в прожекторных лучах, грохот зенитных орудий, трассирующие снаряды – незабываемое зрелище.

К сентябрю налёты стали реже, а к концу сентября прекратились. Октябрь стал критическим месяцем. Немцы были близки к своей цели – могли войти в Москву. Крупнейший авиационный завод в Филях уже начал эвакуироваться в Ташкент. На нём работал дядя Ивана. Он приехал и предложил племяннику поехать вместе с заводом. Иван отказался.

Воинские формирования Западного фронта вступили в жестокие кровопролитные бои. В изнурительных летних боях, неся большие потери, красноармейцы проявляли беззаветную храбрость. Громада немецкой армии была втянута в ледовый мешок и к декабрю остановлена перед Москвой.

Чтобы не сдать столицу, главнокомандующий приказал призвать мужчин непризывного возраста. Отец Ивана, Василий Степанович, 1896 года рождения, ушёл в ополчение. Ушёл и дядя Серёжа Шилкин, и Андриан Булимов, и Коньков, и Иван Николаевич Сальников. У Сальникова под Москвой воевали три сына. Старший и младший погибли в боях. Погиб и сам Иван Николаевич. Только Николай с тяжёлым ранением вернулся домой.

«Мы с семьёй Сальниковых жили в одной квартире, – вспоминал Дудоров. – Отцы помогли своим детям не пустить супостата в Москву». 5 декабря началось контрнаступление, немцев отбросили от Москвы более чем на 150–200 километров. Миф о непобедимости немецкой армии был развеян.

Многие дворовые друзья ушли воевать. Коля Башкиров, авторитет двора, записался в аэроклуб. Володя Рыженков поступил в артиллерийскую спецшколу. Борис Денисов ушёл в ополчение. Ивана Дудорова и Ивана Болтунова приняли на завод «Электросвет». Здесь он работал электромонтёром. Лозунг «Всё для фронта, всё для победы!» выполнялся неукоснительно.

 

Глава вторая: Приказ №108. Рождение Соловецкой школы юнг

 

25 мая 1942 года народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Николай Герасимович Кузнецов подписал приказ №108 о создании школы юнг на Соловецких островах.

В приказе говорилось: «В целях создания кадров будущих специалистов флота высокой квалификации, требующих длительного обучения и практического плавания на кораблях ВМФ» – сформировать школу юнг со штатной численностью 1500 человек.

Школа должна была готовить специалистов: боцманов флота, рулевых, радистов, артиллерийских электриков, торпедных электриков, мотористов и электриков. Принимались юноши 15–16 лет, имеющие образование в объёме 6–7 классов, исключительно добровольцы.

В июне–июле 1942 года подростки из Москвы, Ленинграда, Свердловска и городов Поволжья прибыли на Соломбалу – остров на Северной Двине, соединённый мостом с лесобиржей Архангельска. Здесь они прошли карантин и медицинскую комиссию. Здесь получили обмундирование – далеко не по размеру, бескозырки без лент, тонкие брезентовые ремни вместо флотских с бляхой. Только красная звёздочка на рукаве определяла звание – краснофлотец.

На Соломбале состоялось первое построение. Строем командовал старшина 1-й статьи – на рукаве две лычки, в бескозырке, на форменке висела боцманская дудка. По виду – в преклонных годах, очевидно, призван в военное время, резервист, успевший послужить в царском флоте. Он скомандовал: «Смирно! С правого фланга рассчитайсь!» – и пристально вглядывался в лицо каждого, кто называл номер, держа перед собой сжатый кулак правой руки.

Батальонный комиссар обратился к строю: «Товарищи…» Дальше пауза – можно ли назвать их краснофлотцами? Не назвал и юнгами – такого звания на флоте не было. «Вы прибыли служить в Военно-морской флот. Боеспособность флота всегда зависела от дисциплины и строгого выполнения уставных требований».

Вдруг послышалась песня: «Эх, мохорочка, мохорка, породились мы с тобой…» Комиссар скомандовал «Кру-гом!» – и ребята увидели строй девушек: «Вдаль глядят дозоры зорко, мы готовы в бой, мы готовы в бой…» Комиссар снова скомандовал «Кру-гом!»: «Флот за первый год войны потерял лучших специалистов. Они ушли с кораблей сражаться в бригады морской пехоты. Мы вынуждены сейчас призывать девушек на различные штабные работы. Вас никто не призывал, вы пришли на флот добровольцами. Если кто передумал и не хочет служить – выходите из строя, мы вас отправим домой. Считаю до трёх, подумайте». Он долго считал до трёх. Из строя никто не вышел.

«Я верю, что из вас получатся хорошие корабельные специалисты, и моряки тоже», – заключил комиссар.

 

Глава третья: Соловки – школа, выкованная из земли и воли

 

С госпитального судна «Воронеж» ребята впервые увидели Соловецкий архипелаг. Бухта Благополучия. Монастырские стены из гранитных валунов. Могучие приземистые башни, многочисленные церкви, колокольни и шатры, украшенные шпилями. Сказочный град посреди холодного моря. Соловецкий монастырь – религиозный центр, крепость, тюрьма для вероотступников и политически неблагонадёжных.

Начальник школы капитан 3-го ранга Иванов предупредил: «В гарнизоне нет помещений, где можно расположить полторы тысячи юнг. Вам придётся строить школу самим».

И они строили. Двадцать пять землянок, каждая на пятьдесят человек. Вгрызались в промёрзлый грунт, таскали брёвна, клали печи. «Не дети, – скажет Дудоров позже, – а вполне здоровые 15–16-летние ребята с энтузиазмом и задором вгрызались в соловецкую землю».

Землянки строили по всем правилам морской терминологии: вертикальные стойки – пиллерсы, продольные крепления – стрингеры, поперечные – бимсы, потолок – подволок, порог – комингс. Две узкие стеклянные рамы под потолком давали свет. Когда заработала электростанция, в каждой землянке зажглись электролампы.

Однажды при строительстве обнаружили огромный гранитный валун – больше метра в длину. Как его сдвинуть? Кто-то крикнул: «Архимед сказал: дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар». Подкопали под валуном, подложили бревно, отпилили рычаг метра четыре. Старшина скомандовал на распев: «Два-а-а! Раз!» – и валун дрогнул. Эта же команда – «Два-а-а! Раз!» – пригодилась потом на шестивёсельных ялах.

В ноябре 1942 года юнги приняли присягу. «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным бойцом… Если я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара Советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». Эти слова Дудоров пронёс через всю жизнь.

С весны, как только прибрежные воды Белого моря освободились ото льда, юнги стали ходить на шестивёсельных ялах на вёслах и под парусами. Обучение отслеживал сам начальник школы Николай Юрьевич Авраамов – автор нескольких книг по морской практике. Он учил их чувствовать море, управлять парусом, понимать течение.

 

Глава четвёртая: В Истребительный отряд! К Капралову!

 

В 1943 году, после окончания школы, Ивана Дудорова направили на Балтийский флот. В комнате экипажа, где заседала комиссия по распределению юнг по кораблям, офицер зачитал фамилии: Дудоров, Батурин, Шаганов, Чучкалов, Григорьев, Числов – и попросил зайти.

За столом сидели командиры в золотых погонах со звёздами, шитыми золотой куделью. «Иконостас» впечатлял – погоны были введены в 1943 году, и на Соловках они ещё были редки. Капитан первого ранга взял свидетельство об окончании школы и обратился: «Юнга Дудоров! Свидетельство с отличными оценками по всем предметам. На каких кораблях хотите служить?»

Дудоров хотел сказать: «На крейсере «Максим Горький» – там служит мой родной брат Миша». Но ответил: «На кораблях, которые воюют».

Лицо командира побагровело: «Как это? Вы считаете, что у нас есть корабли, которые не воюют?! У нас в блокадном городе нет ни фронта, ни тыла. Каждый труженик Ленинграда является его бойцом! В ОВР! В истребительный отряд! К Капралову!»

Так Иван Дудоров оказался в истребительном отряде «морских охотников» – кораблях самого низшего ранга, четвёртого. Катера «МО» – деревянные скорлупки длиной 27 метров, шириной 4,2 метра.

«Салага, это тебе не эскадра!» – сказал ему бывалый старшина. Дудоров стал электриком на МО-413. Его боевой номер был 2-24-1: артиллерийская боевая часть, вторая боевая смена, четвёртый по списку, первый боевой пост. Первый боевой пост на катере МО – носовая пушка и он, подающий снаряды заряжающему.

Катера МО развивали скорость до 30 узлов. Были вооружены двумя полуавтоматическими пушками калибра 45 мм и двумя крупнокалиберными пулемётами ДШК. Имели гидроакустическую аппаратуру для обнаружения подводных лодок и глубинные бомбы. Они могли выходить в море в любой шторм, когда большие корабли вынуждены были укрываться в бухтах.

 

Глава пятая: В дозоре и в бою

 

Конец октября 1943 года. Над Финским заливом низкие тёмно-серые тучи, мелкий дождь, водяные брызги на лету превращаются в ледяную крупу. Дозор в дрейфе – при неработающих двигателях. Катер кренится под влиянием ветра и волны. Трёхслойная в 28 мм деревянная обшивка не удерживает тепло. С отпотевшего подволока капает конденсат. Матросы, сменившись с вахты, спускаются в машинные отсеки – там теплее.

Командир Алексей Федин попросил боцмана собрать свободных от вахты: «Вот и конец навигации. Есть добро идти на зимовку и ремонт в Ленинград». Иван Климов, моторист с Марьиной рощи, острослов, выдал: «Нас лишь на Уральской, командир, гавань тихая ждёт!»

Однажды ночью сигнальщик доложил: «Мина прямо по курсу!» Командир перевёл ручки машинного телеграфа на стоп, потом на полный назад. Рогатый чёрный шар проплыл мимо. А потом ещё две мины. Их расстреливали из пушки.

«Во время шторма некоторые мины срываются с минрепа и дрейфуют в море по воле ветра и волны, – объяснил минёр Мелешко. – Мину нужно расстрелять из пушки. Пулемёт не годится – сквозь пулевые отверстия вода попадает в корпус, мина приобретает нулевую плавучесть и скрытно держится под поверхностью». Расстрелять мину в шторм – дело сложное, но экипаж справился.

Путь от Кронштадта до Ленинграда – 15 миль – считался опасным. Немцы установили на южном берегу «Маркизовой Лужи» артиллерийские батареи. Название пошло от характеристики пресловутого Маркиза Де Траверса – французского офицера-эмигранта, занимавшего по милости Александра I пост русского морского министра, деятельность которого была направлена на разложение Российского флота.

Стемнело. Катер шёл по фарватеру. Сигнальщик доложил: «Справа на траверзе вспышка огня!» – и тут же в воде глухо разорвался снаряд. За ним другой. Над ними в небе повисли осветительные ракеты. Пройти незамеченными не удалось. Командир приказал сбросить дымовые шашки – катер скрылся за серо-жёлтой стеной клубящегося дыма. Корабельная артиллерия из Кронштадта открыла огонь по вражеской батарее, та замолкла. Катер вошёл в Малую Невку, покрытую тонким льдом, и ошвартовался у причала судоремонтного завода на Уральской.

 

Глава шестая: Бои местного значения

 

К началу навигации 1944 года противник активизировал действия на море. 27 января 1944 года с Ленинграда была окончательно снята блокада. Катера начали выходить на линии дозора и обеспечивать тральные операции.

13 мая 1944 года на рассвете катерные тральщики производили траление в Нарвском заливе. И вдруг – «Воздух!» Из-за Кургальского полуострова на малой высоте шли фашистские бомбардировщики – около тридцати самолётов. Майское безоблачное небо покрылось облачками разрывов снарядов. Два «юнкерса» с чёрными шлейфами врезались в воду.

МО-404, изрешечённый осколками, продолжал вести стрельбу. Но три «юнкерса» набрали высоту и одна за другой отделились бомбы. Столб воды взметнулся у самого правого борта МО-404. Катер затонул.

«Прыгай на наш борт! Что стоишь? Шаганов, юнга, прыгай!» – кричали Дудоров и другие с МО-413. Леша Шаганов, их друг, был тяжело ранен, его подхватили матросские руки, втащили на палубу. Он не мог стоять – живот был вспорот осколком. Его не довезли до госпиталя.

Справка Центрального Военно-Морского Архива: «При обеспечении траления был атакован восемнадцатью Ю-87 и двенадцатью Ф-190 «Фокер». В результате попадания бомбы катер затонул. Район гибели – остров Лавенсари».

В ночь на 14 мая 1944 года звено катеров МО-413 и МО-401 обнаружило пять вражеских катеров. «Вступаю в бой, прошу поддержки», – передал командир. Осколок снаряда пробил борт МО-413, срезав щит управления правым двигателем.

Дудоров стремглав бросился в машинный отсек. Из бачка зашприцовки вылился бензин в развал блока мотора. Бензин вспыхнул – искра от магнето прошила провода. Загорелись всасывающие патрубки. «За переборкой более 6 тонн бензина… не дать распространиться огню», – пронеслось в голове. Асбестовыми матами накрыли языки пламени, но огонь возникал вновь. Применили всё – даже капковые бушлаты. Лишённый притока воздуха, огонь погас.

Наши комендоры стреляли с предельной скорострельностью. Один вражеский катер загорелся. Фашисты поставили дымовую завесу и ушли в шхеры.

Вскоре обнаружили погибший сторожевой катер СКР-122. Подняли двух раненых матросов. Они рассказали: «Наш катер потерял ход. Немцы стали подходить кормой, чтобы взять нас на буксир и в плен. Но радист сумел подползти к пулемёту ДШК и дать очередь по немцам». Радистом на СКР-122 был Сергей Чучкалов – тот самый, которого хотели отчислить из школы юнг. Он дал последнюю очередь, предпочтя гибель фашистскому плену.

Справка архива: «14 мая 1944 года сторожевой катер МО-122 был подожжён пушечно-пулемётным огнём противника. Возник пожар. СК МО-122 взорвался и затонул. Район гибели – остров Сескар».

 

Глава седьмая: Пожар и спасение командира

 

В июле 1944 года Дудорова перевели на МО-408. Дивизион базировался в Либаве. Катера несли дозорную службу в Ирбенском проливе, ходили к Куршской косе, заходили в Клайпеду.

В одном из походов под вечер разразился страшный шторм. Шквальный ветер, крутые волны накрывали бак катера. Боцман доложил командиру Максу Филипповичу Островскому: «Не ровен час, командир. Нужно сниматься с якоря».

«Свирепый ветер гудел, якорь пополз, повалил снег, – вспоминал Дудоров. – Я пришёл на бак, чтобы в случае чего оказать помощь – я же электрик. И вдруг крик по левому борту! За бортом человек! Выбора никакого – только за борт. Повис на нижнем леере, ноги достали воду, и при крене на левый борт Островский ухватился за мои ноги. Вода клокотала. Матросы успели вцепиться в меня и Островского до очередной накатившейся волны, сила которой несравнима даже с мёртвой хваткой человеческих рук».

В Ирбенском остался правый сапог. С якоря сниматься не пришлось – якорная цепь лопнула. Волны подхватили катер. Радист принял радиограмму «Добро» на укрытие от шторма. Катер дошёл до полуострова Сырве и ошвартовался у пирса Мынту.

«Эпизод окончился благополучно не только для Островского, но и для всей команды», – заключал Дудоров.

 

Глава восьмая: Спасение корабля от взрыва

 

В ночь с 16 на 17 июня 1944 года катер с группой разведчиков направился для высадки на остров Биоркэ. Встретившиеся два эсминца и катера противника открыли огонь. От взрывной волны снаряда на катере погас свет. Дудоров, несмотря на сильный обстрел, быстро устранил повреждения электросети и дал катеру освещение. Из наградного листа: «Товарищ Дудоров, несмотря на сильный обстрел противника, быстро устранил повреждения электросети и дал катеру освещение».

4 октября 1944 года при сопровождении каравана в Таллин на катере в средней машине вспыхнул пожар. «Задыхаясь в дыму, смело и бесстрашно закрыл все люки от доступа воздуха асбестовым матом и огнетушителем потушил пожар, чем предотвратил катер от взрыва», – говорится в наградном листе. За этот подвиг Иван Дудоров был награждён орденом Красной Звезды.

 

Глава девятая: Трагедия «Кирова»

 

В октябре 1945 года, уже после войны, крейсер «Киров» подорвался на магнитной акустической мине в Финском заливе. Корабль был обречён – теоретически он должен сохранять живучесть при затоплении не более трёх смежных отсеков, а было затоплено девять. Но благодаря героическому труду экипажа крейсер спасли.

Пятеро юнг третьего набора, только что вступивших на палубу корабля, погибли. Посмертно им присвоили звание краснофлотца. Все похоронены на городском кладбище в Кронштадте.

Гибель свою они ожидали в центральном штурманском посту, устремив взгляд в щель лопнувшего подволока, пока из затопленного отсека не хлынула вода в «спасительную» щель.

«Гущин Николай Алексеевич, уроженец Понизовского района Кировской области; Мочалов Николай Васильевич, уроженец Вохомского района Костромской области; Шумаков Николай Сергеевич, уроженец города Чапаевска Куйбышевской области; Пахолкин Павел Георгиевич, уроженец Москвы; Акимов Вячеслав Иванович, уроженец Польского района Владимирской области», – перечисляет Дудоров в своей книге.

«Сколько их? Кто знает! – говорил Дудоров о погибших юнгах. – О погибших моряках в войну не сообщали, только в похоронках. Конечно, зачем подавлять моральный дух воина? А вот потом, после войны, очевидцам нужно говорить и писать о гибели однополчан в мужественной борьбе с врагом, свято чтить память о них, отдавших свою жизнь за нашу Великую Победу, за наше Отечество».

 

Глава десятая: Трагедия «U-250»

 

В июле 1944 года катер «МО-103», на котором служил друг Дудорова Вадим Батурин, получил приказ следовать в район гибели катера «МО-105». Предполагалась подводная лодка противника.

Гидроакустик начал докладывать координаты объекта. Сигнальщик увидел едва различимую дорожку из пузырьков воздуха – след от винтов подводной лодки. Командир дал полный ход, и за борт пошла серия глубинных бомб. Ещё два захода, ещё две серии бомб. И на поверхность всплыли люди – шестеро в надувных спасательных жилетах.

Вадим Батурин с футштоком нацелился на фашистов, но командир крикнул: «Батурин! Если хоть одного утопишь, пойдёшь под трибунал. Всех поднять живыми!» Немцев подняли на борт. Это была подводная лодка «U-250» – одна из новейших в немецком флоте. Среди спасённых оказался её командир капитан-лейтенант Вернер Шмидт.

Внутри лодки обнаружили самонаводящиеся акустические торпеды Т-5. Изучение образца торпеды было крайне ценным для изыскания контрмер. Все моряки, причастные к потоплению «U-250», были удостоены наград. Вадим Батурин получил орден Красной Звезды. «Его наградили не за то, что он уничтожил врага, а за то, что спас шестерых», – рассказывал Дудоров.

 

Глава одиннадцатая: Первая встреча ветеранов

 

Как-то в семидесятых годах по случаю создания школы юнг собрались бывшие юнги у Дудорова дома 25 мая. Пришли Иван Алаторцев с лидера «Баку», Костя Князев с линкора «Севастополь», Вилен Казорин со сторожевика «Туча», Толя Машков – он отлил бескозырку, которую вмонтировали на памятник юнгам у школы №349 в Москве. Пришли Юра Николаев, Витя Самойлин из бригады торпедных катеров, Борис Каплан, Боря Макейчик, Владимир Татаринов, Борис Шумилов и Коля Кравчук с эсминца «Грозный», Саша Числов.

Саша Числов рассказывал: «5 августа 1944 года мы вышли на боевое траление в Нарвский залив. Вражеские самолёты вышли на нас из-за солнца. Один из самолётов пикировал на наш катер, хорошо были видны падающие бомбы. А затем – сильный удар в голову, кромешная тьма в глазах… Многочисленные осколочные ранения, большая потеря крови – положение было критическое. На шестые сутки ко мне вернулось сознание».

Из госпиталя Числова выписали 29 мая 1945 года инвалидом первой группы. Он закончил строительный институт, работал на многих строительных объектах Москвы. Умер вскоре после танкового расстрела Верховного Совета РСФСР 3 октября 1993 года. Дудоров и Николай Кравчук хоронили его на Хованском кладбище.

 

Глава двенадцатая: Песня памяти

 

Однажды на встрече бывших юнг кто-то спросил, есть ли у Дудорова запись песни «Память» – слова юнги-рулевого Виталия Леонова в исполнении юнги-электрика Кости Юданова. Дудоров включил магнитофон. Все с вниманием слушали:

 

Мне трудно, дружище, дарить тебе память
Про первые наши с тобой острова,
Про первое море, про первое знамя,
Про первые клятвы священной слова.

Но годы уходят, уходят матросы,
А юность из прошлого громко звенит…
Так бросьте же в море три алые розы
И столько же красных весенних гвоздик!

 

Три года войны наши юнги хлебнули.
Три года мальчишки взрослели в боях.
Над многими волны морские сомкнулись,
На вечные стали они якоря.

 

Я помню, дружище, твой гордый эсминец.
Я видел, как смело разил он врага!
Я знаю, «Гремящий» с тобой и поныне,
Ведь каждому память войны дорога.

 

Встречей бывшие юнги остались довольны, разошлись в полночь, а кое-кого доставили до дома – чёрная «Волга» Николая Кравчука стояла под окнами.

 

Глава тринадцатая: Книги – как завещание

 

В 1983 году в газете «Правда» вышла заметка Марии Никитичны Григорьевой «Было сыну пятнадцать». Она рассказывала о единственном сыне Жене, погибшем на войне. Дудоров откликнулся. Его письмо с описанием обстоятельств гибели Жени было опубликовано в «Правде» 20 февраля 1984 года.

«В моей памяти всплыли события почти сорокалетней давности, – писал он. – Я не только знал Женю, но мы были близкими друзьями, у меня сохранились его фотографии и фотография, где мы втроём – Лёша Шаганов, Женя Григорьев и я. К сожалению, в этой же последовательности погибли мои друзья – Лёша в мае, Женя в июне, а на мне… бог разлюбил троицу».

Письмо стало началом большой работы.

Автор книг: «Мой дедушка –юнга с Соловецких островов» (2007, 2008, 2010), «От родной Соловецкой обители» (2013, 2021), «Специальная операция спецслужб» (2018), а также многих очерков и рассказов.

«Мне очень хотелось написать о погибших, – говорил Дудоров. – А у меня в книге почти все погибшие. О них никто никогда нигде не вспоминает. Их гибель подтвердил Центральный архив военно-морского флота. Эта книга – память о погибших. И даже те пятеро самых молодых, погибших на крейсере «Киров», они только пришли на флот. И о них никто ничего не знает. Их похоронили не как юнг, а как краснофлотцев».

 

Глава четырнадцатая: Художник, рисующий память

 

В 70-летнем возрасте Иван Дудоров начал рисовать. Вспоминая друзей, страну и флот, прорывы через противника возле обстреливаемой врагом «Маркизовой лужи». Он писал море – в штиль и в шторм, корабли своей юности.

«Ничто так сильно не остаётся в человеке на всю жизнь, как страсть, полученная к чему-либо в молодые годы», – любил повторять Дудоров слова декабриста Торсена.

Его картины – это не просто пейзажи. Это память. Это те самые «Морские охотники», на которых он ходил в дозоры. Это Финский залив в шторм. Это «человек за бортом» – момент, когда он, рискуя жизнью, спасал командира. Это бой, пожар, победа.

В статье «Мошки» он защищал корабли своей юности от несправедливой критики: «Эсминцы «Безупречный» и «Беспощадный» – оба типа «7» – отразили атаки вражеских пикировщиков, получили повреждения, но экипажи привели корабли в Одессу. На Северном флоте эсминец «Гремящий» за время войны сбил 14 и нанёс повреждение 20 самолётам противника. Из 34 эсминцев погибло 4 от авианалётов и 3 подорвались на мине». Его голос звучал весомо – голос человека, знающего флот изнутри.

 

Мирная жизнь: работа, семья и флот в душе

 

В августе 1945 года, сразу после Победы, Дудоров вместе с кораблём был переведён в Морскую пограничную охрану – в 9-й Балтийский отдельный дивизион сторожевых кораблей в Либаве. Он остался на сверхсрочную службу, получил звание мичмана. В 1951 году его направили на Чёрное море – в Новороссийский дивизион пограничных сторожевых кораблей, затем в Черноморский отряд пограничных судов в Очамчиру.

Демобилизовался Иван Васильевич 25 января 1954 года. Но расставание с флотом было только формальным. Он поступил в институт, получил инженерное образование и много лет проработал в Научно-исследовательском центре электронно-вычислительной техники – НИЦЭВТ. Трудился на инженерных и руководящих должностях, внёс вклад в развитие отечественной электронно-вычислительной техники.

За работу в котором был награждён орденом Знак Почёта, медалью «Ветеран труда», имеет знак «Изобретатель СССР».

В НИЦЭВТе в те годы работали более трёхсот бывших фронтовиков, объединившихся в Совет ветеранов. Иван Васильевич стал одним из самых активных его участников. В 1981 году на предприятии по инициативе комсомольской организации открылся Музей боевой и трудовой славы – два взаимосвязанных раздела о фронтовых подвигах и трудовой истории коллектива. Дудоров был среди тех, кто стоял у истоков этого музея, кто собирал экспонаты, кто рассказывал молодым сотрудникам о войне.

 

Ветеранское движение: хранитель памяти

 

Активно участвовал в сохранении памяти о Соловецких юнгах. Много встречался со школьниками – приходил в классы, рассказывал о войне, о своих погибших товарищах. Принимал участие в открытии памятника Соловецким юнгам в Москве. Был членом литературного объединения «Строгино». Его воспоминания публиковались в альманахе «Сияние лиры», в сборнике «Непобедима Русь Святая».

На встречах ветеранов он всегда находил тёплые слова для товарищей. Виталий Леонов, ещё один соловецкий юнга первого набора, посвятил своему поколению пронзительные строки:

 

Юнгам Флота войны посвящаю душевные строки,
Ваша молодость-песня недаром горела в боях.
Иногда на ребят приходили домой похоронки,
И лишь горькая память в чьих-нибудь закипала сердцах.

 

Эти стихи стали лейтмотивом всех встреч Дудорова с однополчанами. Он бережно хранил фотографии, письма, документы – всё, что напоминало о друзьях, навсегда оставшихся в море.

 

Эпилог: Последний из первого набора

 

7 января 2023 года, на Рождество Христово, ушёл из жизни Иван Васильевич Дудоров. Последний юнга первого набора Соловецкой школы юнгов.

Он прожил почти 97 лет. За воинские подвиги награждён орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны II степени, орденом «Знак Почёта», медалью Ушакова, медалью «За оборону Ленинграда», медалью «За оборону Советского Заполярья», медалью «За победу над Германией» и ещё более чем двадцатью медалями и почётными знаками.

Каждый четвёртый выпускник Соловецкой школы юнг погиб в боях. Иван Дудоров стал одним из тех, кто вернулся. И кто сделал всё, чтобы память о павших не угасла. Он был последним из первого набора – но не последним в нашей памяти.

«И если пенные объятья нас захлестнут, забрав с собой, не плачь, мы жили жизнью смелой, благословенные тобой», – эти строки из его книги звучат как завещание.

И пока мы помним их – пока читаем их строки, смотрим на их картины, рассказываем их истории – они живы. Они – в дозоре вечности.