Владимир Богданов «Хозяева и призраки колымских сопок»

Глава 1. Июньский паритет в Бурхале

 

На ручье Петер пахло ольховой сыростью и дымом лиственничных дровишек. Шёл июнь тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года – золотой век колымской геологии.

Лето на Колыме короткое, стремительное. В конце мая едва сходил снег, тайга просыпалась с неистовой силой, хотя земля ещё дышала холодом. Грибов на каменистых склонах сопок пока не было – их время придёт только в щедром августе. Зато на уступах, где только-только сошёл плотный снежный покров, открывались целые россыпи драгоценной прошлогодней брусники. Перезимовавшая под сугробами ягода сделалась мягкой, сочной, сладкой и до того вкусной, что её можно было зачерпывать и есть прямо горстями.

Лагерь объединённого отряда геологов и геофизиков стоял под самой подошвой высокой сопки, уходящей в глухое серое небо. Сама Бурхала осталась далеко за перевалом, в трёх километрах отсюда. А здесь, в долине, царила по-настоящему девственная природа. Окружающая тайга уже почти не помнила тяжёлый принудительный труд сороковых годов, надёжно укрыв старые раны цветным ковром растительности, зарослями голубики и багульника. И лишь местами среди мха ещё сохранялись глубокие провалы старых шурфов, возле которых изредка можно было наткнуться на потемневшие от времени, чудом уцелевшие фанерные таблички. Сквозь лишайник на них едва читались полустертые надписи: «Проходка. Смена №2. 1940 год».

Вся остальная долина дышала первозданным покоем. По утрам на ручей опускался тяжёлый плотный туман, цеплявшийся за вершины сопок, а к полудню солнце прогревало воздух до звона, пробуждая полчища мошки и слепней. На широкой речной террасе, всего в километре от брезентовых палаток, стеной стоял древний, могучий лес. Здесь росли вековые лиственницы и раскидистые берёзы – такие огромные, что взрослому человеку было не обхватить их руками. От нежной, молодой июньской хвои этих лиственниц весь таёжный воздух, казалось, был пропитан и окутан призрачным зелёным светом. В густых кронах великанов вовсю кипела жизнь. Среди ветвей то и дело мелькали юркие полосатые бурундуки. Дикие зверьки совершенно не боялись людей. Любопытство гнало их прямо к стоянке: они смело прибегали к палаткам, бесцеремонно лазили по деревянному обеденному столу, который геологи соорудили на скорую руку, катали сухари и выпрашивали лакомства.

Для красоты вокруг стола ребята выложили крупные, обкатанные водой валуны, а сидеть приспособились по-настоящему, по-таёжному. Смастерили крепкие деревянные скамейки, кто-то устраивался прямо на поваленном бревне, а кто-то занимал массивный пень, на котором днём рубили дрова. Вечерами лагерь оживал. Парни наперебой таскали к костру сухие извилистые сучья кедрового стланика, которые горели жарко и со смолистым треском, или сухие, звенящие стволы прибрежной ивы.

Вечернее солнце лениво цеплялось за верхушки сопок, а у костра разгорался привычный спор. Начальник отряда Палыч – грузный, пятидесятилетний мужик с лицом, иссечённым глубокими морщинами от колымских ветров, и суровым взглядом из-под густых седеющих бровей – шумно затянулся папиросой «Беломор». На его мозолистых пальцах навсегда въелась таёжная грязь, а въедливый, пронзительный характер заставлял молодых рабочих беспрекословно махать топорами на просеке.

Рядом, на массивном пне, примостился старый повар Алексей. Из-под его выцветшей кухонной кепки выбивались редкие седые вихры. У него было доброе, круглое лицо с крупным носом-картошкой и вечно прищуренными, хитрыми глазами-щелочками. Он постоянно ворчал, суетливо помешивая алюминиевой поварёшкой суп в закопчённом котле, проявляя сквозь эту показную сердитость искреннюю, почти отцовскую заботу о вечно голодных парнях.

Клава сидела на бревне, бережно держа на коленях потёртую семиструнную гитару. В её внешности не было кричащей красоты, но была редкая таёжная притягательность: ладная, спортивная осанка, прямые русые волосы, собранные в тугой хвост, и россыпь задорных веснушек на вздёрнутом носу. Но главным в ней были глаза – серые, ясные, светящиеся тем самым упрямым романтизмом, который заставил её бросить Туруханск ради Колымы.

Её родители жили в Туруханске. Говорила она быстро, часто и звонко смеялась, но в работе с нивелиром становилась собранной и строгой, проявляя неожиданную для девчонки твёрдость характера. Сама она только-только окончила знаменитый Миасский геологоразведочный техникум по специальности геофизик и, поддавшись таёжному романтизму, рванула вместе с подругой на далёкую, пугающую Колыму. Это был её самый первый, боевой полевой сезон.

Миша сидел чуть поодаль, не сводя с неё восхищённых глаз. Это был студент-второкурсник из того же техникума: высокий, немного угловатый и нескладный парень с широкими плечами и крупными, привыкшими к тяжёлой работе руками. На его открытом, простодушном лице с мягким подбородком то и дело проступал густой румянец – стоило Клаве просто посмотреть в его сторону. По характеру Миша был молчаливым, исполнительным и надёжным, из тех парней, кто без лишних слов потащит тяжёлую рейку в любую гору.

В сумерках, под аккомпанемент гитары, над ручьём Петером плыли  студенческие песни. Особенно хорошо пела Клава – её чистый, звенящий голос заставлял мужиков замолкать и подолгу смотреть на огонь, вспоминая далёкий дом.

Рядом с лагерем, шумя на перекатах, катил ледяную воду сам ручей. Из Петера брали воду для супа, в нём же студили брусничный морс. Жизнь в отряде шла размеренно и тяжело. Днём начальник отряда Палыч вбивал колышки под будущие профили. Чуть поодаль молодые рабочие махали топорами, прорубая просеку в глухом кедровом лапнике. Тяжёлые ветви стланика пахли густой, липкой смолой.

По этим прорубленным профилям с нивелиром на штативе ходила Клава. Помогал ей Миша. Он неотступно следовал за девушкой по крутым склонам, таская на плече длинную деревянную рейку с чёрно-красными делениями, выставлял её по команде на пикетах. Затаив дыхание, ловила в визир перекрестье нитей Клава, тщательно выверяя каждый миллиметр высоты и аккуратно записывая цифры в полевой журнал.

Миша незадолго до сезона вместе со своим лучшим другом Владимиром Юртайкиным, однокурсником, принял отчаянное решение – они перевелись на заочное отделение, чтобы полностью отдать себя полевой работе. Колыма затягивала. Но, к сожалению, таёжные пути парней быстро разошлись, как расходятся притоки северных рек. Юртайкин вскоре уехал работать на Чукотку, в бескрайнюю тундру, а Миша остался здесь, на Колыме, мерить шагами сопки Ягоднинского района, украдкой любуясь сосредоточенной Клавой. Возможно, ради Клавы и приехал на Колыму.

Именно этой благодатной июньской порой, когда перезимовавшая сладкая брусника манила к себе всех обитателей тайги, и случилась одна забавная история.

В одном из маршрутов Миша и Клава решили отдохнуть, присели под лиственницами на склоне сопки. С её высоты долина ручья просматривалась как на ладони. Чуть пониже, на залитой солнцем полянке, усыпанной багряным ковром, возились два маленьких бурых медвежонка. Они уморительно лакомились перезимовавшей ягодой: загребали её пушистыми лапами, хлюпали ртами прямо в мох, пачкая мордочки в рубиновом соку. Клава, затаив дыхание, с улыбкой смотрела на них сверху, а Миша сидел рядом, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть это хрупкое таёжное чудо. Но идиллия длилась недолго. Из густого стланика бесшумно показалась огромная медведица. Она грозно и коротко ухнула, и решительно погнала своих глупых детёнышей прочь от опасного соседства. Медвежья семья послушно скатилась пониже к распадку и мгновенно затерялась среди могучих вековых лиственниц, растворившись в их призрачном зелёном свечении.

А в один из тихих вечеров, когда солнце уже почти коснулось вершины сопки, девственная природа преподнесла геологам новый сюрприз. Прямо со склона, мягко ступая по ковру из мха, к ручью Петеру спустились несколько диких северных оленей. Грациозные животные, не замечая притихшего лагеря, опустили головы и принялись жадно пить ледяную воду из ручья.

Повар отряда Алексей, умудрённый годами старик, завидев такую добычу, мгновенно растерял всю свою старческую неторопливость. Мечтая о свежем мясе для вечно голодных работят, старик бесшумно бросился к своей палатке, под нарами которой у него было припрятано заряженное ружьё. Алексей уже выскочил наружу, вскинул двустволку и целился в крупного самца, как вдруг Клава, заметив это, отчаянно и звонко закричала на весь распадок:

– Не стреляй!

Олени испуганно вскинули головы, услышав резкий женский крик. В то же мгновение они сорвались с места и огромными прыжками поскакали вверх по ручью, тяжело шурша прибрежной галькой. Через секунду их стройные силуэты скрылись в густых зарослях ивы. Старый повар Алексей в сердцах опустил ружьё, сплюнул в костёр и с неподдельной обидой проворчал Клаве под нос:

– Эх, девка… Это ж сколько мяса пропало! На неделю бы отряду хватило…

Но Клава лишь улыбнулась в ответ, радуясь, что девственный покой этой долины снова остался ненарушенным.

Вскоре после этого случая, ближе к концу июня, в лагерь пришло долгожданное оживление. Со стороны трассы мерно пофыркивая и глухо стуча копытами по каменистой тропе, зашли две лошади. На них в отряд прибыли важные гости – завхоз Лесков и начальник геологической партии Вера Николаевна Соколова.

Приезд начальства всегда был большим праздником для оторванных от мира полевиков. Гости доставили самое ценное: свежие продукты, новые батареи для раций, долгожданные письма с материка и, конечно же, заработную плату за прошлый месяц. Лошадей быстро распрягли, разгрузили привезённые сумки, и весь лагерь собрался у костра.

Вера Николаевна, строгая, но бесконечно уважаемая мужиками за железный характер и полярный опыт женщина, присела на деревянную скамью. Принимая от Алексея кружку горячего чая, она принялась расспрашивать Палыча и ребят о том, как идёт проходка профилей, хватает ли припасов и как вообще полевая жизнь в этом глухом распадке. Завхоз Лесков, утирая пот со лба, деловито сверял по спискам разложенные продукты с поваром. В лагере до самой ночи не утихали разговоры, расспросы и смех.

Пока начальство обсуждало дела, Клава, лукаво поглядывая на осёдланных коней, вдруг загорелась шальной девичьей идеей. Ей, уставшей от тяжёлых маршрутов на своих двоих, до безумия захотелось проехаться верхом. Она обернулась к Мише и, задорно рассмеявшись, игриво предложила:

– Мишка, а давай покатаемся? Завхоз добрый, разрешит! Поехали вдвоём, вон по той старой дороге, которая к реке Дебин ведёт!

Миша от такой неожиданности густо покраснел, но отказаться не смог – Клавин задорный взгляд действовал на него сильнее любого приказа Палыча. Лесков только ухмыльнулся в усы и махнул рукой: «Ладно, романтики, только не загоняйте коней». Миша помог Клаве поудобнее устроиться в седле, сам легко вскочил на вторую лошадь, и они поехали по заброшенной колее. Нагретая солнцем прибрежная ива смыкалась над головой, кони мерно ступали по мягкому мху.

Вскоре старая тракторная колея вывела их к широкой пойме. Доехав до Дебина, Михаил и Клава придержали коней. Июньским летом горная речка, бурная в паводки, была на удивление тихой, мирной и прозрачной. Вода плавно перекатывалась по каменистому дну, отражая высокое небо. Молодые люди спешились, оставив лошадей спокойно отдыхать. Смирные животные, освободившись от всадников, сразу потянулись к сочной речной траве, лениво пофыркивая и отгоняя хвостами мошкару. Михаил и Клава присели у самого берега, устроившись на поваленной, выбеленной солнцем лиственнице.

Долгое время они сидели молча, слушая лишь мерный шорох воды и хруст травы. Первой тишину нарушила Клава. Слегка коснувшись ладонью прохладной воды, она вдруг тихо вздохнула и улыбнулась:

– Знаешь, Миш… Сижу здесь, смотрю на реку, а вспоминаю наш техникум в Миассе. Будто и нет сегодняшних сотен километров по маршрутам, по профилям и линиям. Помнишь, как я на диплом шла, а ты только-только поступил на первый курс? Смешной ты тогда был, зелёный, всё у Владимира Юртайкина про приборы выспрашивал. Казалось, что Колыма – это где-то на другой планете… А теперь мы здесь. И Палыч со своими профилями уже не кажется таким строгим.

Михаил повернул к ней голову, заворожённо глядя, как солнце играет на её волосах:

– Помню, Клав. Я ведь тогда на вас, выпускников, как на богов смотрел. И Вовку помню, как он ворчал, что геодезия – не его призвание. Жаль, что он на Чукотке. Но ты права – техникум наш часто снится. Только там всё проще было, а здесь тайга… Ошибок не прощает.

Клава обернулась к нему, её взгляд стал серьёзным, но тёплым:

– Зато здесь всё по-настоящему, Миш. И золото, и люди, и песни. Я рада, что мы поехали.

Они ещё посидели немного, чувствуя, как уходит накопленная за неделю усталость. Дебин тихо нёс свои воды, лошади мирно паслись на берегу, и этот короткий июньский вечер навсегда врезался Михаилу в память.

По проходке профилей работа вовсю кипела уже на соседней сопке. В жаркий полдень парни устроили перекур: побросали топоры, устроились прямо на свежих срубленных сучьях, стянули накомарники и весело, вполголоса начали травить анекдоты. Клава сидела чуть поодаль, настраивая оптику прибора. И в этот момент тайга раздвинулась.

С треском ломая густой кедровый стланик, прямо на свежую, пахнущую смолой просеку вышел огромный медведь. Он появился метрах в двадцати выше по склону. Ветер, видимо, тянул в другую сторону – зверь не учуял человеческого запаха, но его чуткое ухо поймало говор и смех. Медведь остановился и вдруг, шурша жёсткой бурой шерстью, грузно поднялся во весь рост на задние лапы, чтобы получше разглядеть нарушителей спокойствия. Палаточный лагерь был далеко, топоры лежали в стороне, а Миша инстинктивно подался ближе к Клаве, заслоняя её плечом. Всё решилось за секунды. Хищник долго и внимательно разглядывал геологическую молодёжь, но не проявил к людям ни малейшего интереса. Он лениво почесал огромной когтистой лапой за ухом, отгоняя звенящих оводов и гнус, тяжело опустился на четыре лапы и не спеша пошёл дальше – прямо вверх по прорубленной просеке, к вершине сопки. Настоящий хозяин тайги воспользовался плодами чужого труда, решив, что двуногие работяги не стоят его внимания.

На самой вершине сопки, куда ушёл косолапый, чернели свежие разведочные траншеи. Рудное золото ещё только ждало своего часа – в те годы на Колыме брали золото исключительно в россыпях. Местный прииск гремел на всю область: по плану он должен был намывать – и намывал! – фантастические шесть тонн золота в год. Пожилой бульдозерист Михалыч на своём натужно ревущем Т-100 толкал оттаявшую мерзлоту к промприбору, а его напарник направлял тугую, ревущую струю гидромонитора, которая с грохотом размывала эти кучи. Крупные камни, ил и торф отлетали в сторону, а песок проваливался под решётку вашгерда на колоду шлюза. Сам шлюз, огромный, длиной до двадцати метров, поднимался вверх. Вода с шумом неслась по нему, утаскивая лёгкие фракции песка кверху, выкидывая их в отвал, но золотинки разных фракций оседали по всему шлюзу. На дне шлюза лежали специальные резиновые коврики со множеством ячеек-углублений, прикрытые железными трафаретами – именно в этих пазах застревал и скапливался золотой песок, который не могла вымыть яростная струя воды. Самые крупные значки золота скапливались внизу, мелкие повыше. Вечером, когда стихал основной гул, наступало время съёмки.

Чистой водой промывали шлюз, чтобы убрать муть и грязь. Стоя на мостках, две съёмщицы Анна и её напарница Мария, закутанные в резиновые робы с ног до головы, осторожно стряхивали эти резиновые коврики в контейнер в присутствии охранницы Зои и запечатывали его крышку пломбой.

Но долина Петера хранила и другие, мрачные тайны сороковых годов. Чуть поодаль от девственных террас громоздились старые эфельные отвалы – коварные, зыбучие кучи мелкого песка и хвостов промывки породы. Колька не раз получал от Палыча нагоняй, когда пытался обойти стороной эти серые мёртвые насыпи: в обманчивых эфелях, порой покрытых лишь тонкой коркой сухого мха, можно было увязнуть и утонуть в одно мгновение, бесследно, как в болоте. Ничего не поделаешь, если они находились в створе линии, то надо было поставить на эфелях вешку.

Палыч, раскуривая у костра папиросу, часто рассказывал глухую таёжную легенду. В сороковых годах на Петере, прямо в тесных забоях этих шахт, работали заключённые. Несколько зэков умудрились тайком собрать самородки и набить ими доверху старенькую железную флягу. Спрятать – спрятали в глубине шахты, а вот вынести на поверхность, мимо конвоя и вышек, так и не смогли. В живых из той бригады давно уже никого не осталось. И фляга эта, тяжёлая от золота, до сих пор находится где-то под землёй. Впрочем, найти её теперь было невозможно. Михалыч на своём тракторе перерыл и перевернул всю долину вверх дном: его нож-отвал то и дело выгребал из вечной мерзлоты ржавые старые погнутые ломики, куски искореженных узкоколейных рельсов и лагерный хлам, безжалостно сталкивая весь этот металл за вскрышу. Вместе со старыми рельсами и ломиками бульдозер, скорее всего, навсегда похоронил и ту заветную флягу под пустой породой.

А однажды вечером у костра, под бульканье наваристой тушёнки в котле, лагерь геологов встречал нежданного гостя. К палатке, тяжело опираясь на палку, вышел местный молодой охотник Васька. Он едва дышал, лицо его было исцарапано, а куртка разорвана в клочья.

Оказалось, Васька шёл по узкой тропе в глубине распадка и столкнулся с медведем нос к носу. Времени вскинуть двустволку у него не было – всё решили доли секунды. Медведь среагировал мгновенно и по-хозяйски: вырвал непонятную опасную железяку из рук человека и с оглушительным хрустом переломил приклад. Охотник даже выстрелить не успел. Зверь сгрёб Ваську в охапку, лапами обхватил, впечатал в колымскую землю, а затем, аккуратно набросав сверху кучу веток и старого сухого мха, чинно удалился. Медведь посчитал, что соперник повержен, и просто прикопал его «про запас». Васька догадался не шевелиться и притворился мёртвым. Как только шаги хищника стихли, он выбрался из-под завала и со сломанными рёбрами сумел самостоятельно добраться до палаток геологов.

– Похоронить тебя косолапый решил, дурака! Настоящую таёжную баню тебе устроил! – добродушно и сочувственно высказался геодезист Пётр Иванович.

Васька криво улыбался, но даже в израненном виде сохранял черты лихого местного таёжника. Это был жилистый, черноволосый парень двадцати пяти лет с резкими, резными скулами и упрямым разлетом бровей. Василий обладал дерзким, независимым характером – из тех, кто привык полагаться только на себя и старую двустволку. Но сейчас его привычная спесь испарилась: губы дрожали от боли, а в глубине карих глаз, обычно смотревших на мир с прищуром и вызовом, застыл глубокий, потрясший его до основания страх перед безжалостной силой хозяина тайги. Медведь тогда сломал не просто ружьё. Он сломал его веру в то, что в тайге можно ходить безоружным и со всеми договориться.

Пока учетчица Анна туго стягивала бинтами повреждённую грудь Василия, а геодезист Пётр Иванович сочувственно рассуждал про «таёжную баню», начальник отряда Палыч хмуро подкинул веток в костёр. Когда первый шок прошёл, и парень немного пришёл в себя, глотая обжигающий чай из кружки, пришло время для серьёзного разговора.

– Ты мне вот что скажи, охотничек, – Палыч присел перед Василием на корточки, заглядывая ему в глаза. – Какого лешего ты вообще в тайгу с ружьём попёрся? Июнь на дворе, охота давным-давно закрыта. Закон для тебя не писан?

Василий тяжело вздохнул, поморщившись от резкой боли в рёбрах, и посмотрел на свои измазанные илом резиновые сапоги. Под строгими взглядами геологов отпираться было бессмысленно.

– Да не охотился я, – тихо, сиплым голосом протянул он. – На рыбалку я шёл. Ниже по ручью Петеру, примерно в километре от вашего лагеря, место есть хорошее, тихое. Я там ещё с вечера морду поставил – ловушку из ивовых прутьев сплёл, думал хариуса надергать. А ружьё… ружьё взял, потому что с ночёвкой у ручья остаться хотел. Мало ли кто из чащобы выйдет. Кто ж знал, что этот косолапый прямо на тропе караулить будет.

Старый повар Алексей, куривший в сторонке, сердито сплюнул под ноги:

– Ах ты, голова садовая! Мало того, что с ружьём в запретный сезон шастаешь, так ещё и рыбу мордой ловишь! Это же чистой воды браконьерство, промышлять так в наших ручьях запрещено. Всё тебе мало, жадность людская границ не знает! Вот тайга тебя за жадность-то и проучила, скажи спасибо, что живой остался.

Клава переглянулась с Мишей. Вот даёт повар. Сам недавно чуть оленя не убил! Но вслух ничего не сказали, не время было об этом говорить.

Василий только виновато шмыгнул носом. Палыч покачал головой, но суровость из его голоса ушла, сменившись рабочей деловитостью. Парень был местный, свой, колымский, и бросать его в таком состоянии никто не собирался.

– Ладно, шуметь поздно, – отрезал Палыч. – Подниматься надо. В таком виде мы тебя в палатке не оставим, рёбра лечить надо, да и Анне твои раны ещё обрабатывать. Ты сам-то откуда? Где в Бурхале живёшь?

– Почти у речки, – тихо ответил Василий, опираясь на подставленное плечо Петра Ивановича. – У котельной, в двухэтажке…

Решено было идти немедленно, пока июньские сумерки окончательно не сгустились над распадком. Пётр Иванович и Миша подхватили раненого парня под руки.

Дорога до Бурхалы в ночной час казалась призрачной и таинственной. Перевалили через сопку и по узкому распадку вышли к рабочему посёлку и общежитию. Посёлок геологического золотого века спал под глухим, серовато-синим небом ночи, которая так и не решалась уступить место настоящей темноте.

Чуть ниже, скрытая густыми зарослями ивняка, мерно и глухо шумела речка Бурхалинка. Маленький отряд осторожно прошёл по деревянному настилу моста, под которым гулко перекатывалась чёрная вода. Шаги мужчин гулко отдавались в тишине спящей улицы.

Вскоре показались смутные очертания нужного дома – приземистого деревянного двухэтажного здания, стоявшего чуть на отшибе, неподалёку от возвышающейся трубы котельной. Из окон кочегарки пробивался слабый желтоватый свет, котельная не работала. Отопления в домах до осени отключили. Но ремонтная бригада готовилась к зимнему сезону. Осматривала котлы.

Кое-как поднявшись по скрипучим ступеням на второй этаж, Пётр Иванович негромко постучал в обитую старым дерматином дверь. Навстречу им, щёлкнув замком, торопливо вышла молодая женщина в накинутом на плечи платке. Это была жена Василия, Катя.

В тусклом свете коридорной лампочки геологи увидели невысокую, хрупкую женщину в наспех наброшенном на ночную рубашку пуховом платке. У неё было бледное, овальное лицо с тонкими, изящными чертами и огромными, полными тревоги темно-карими глазами. Катя отличалась мягким, пугливым нравом, и сейчас, глядя на мужа, она казалась совсем беззащитной. Её тонкие пальцы судорожно сжимали концы платка, по щекам катились крупные слёзы.

Увидев израненного, перебинтованного мужа, едва державшегося на ногах, она испуганно взмахнула руками. И, позабыв обо всём на свете, она с тихим плачем бросилась к Василию на шею, бережно принимая его из рук уставших геологов.

На следующее утро лагерь геологов просыпался тяжело. Вчерашний ночной поход в Бурхалу вымотал мужиков, но таёжный график не прощал слабостей – июньский день кормит весь полевой сезон.

Миша стоял у ручья Петер, по привычке зачерпывая ледяную воду алюминиевым ковшом, чтобы умыться. Вода обжигала лицо, начисто смывая остатки короткого сна. Небо над сопками стояло чистое, высокое, и солнце уже начинало припекать, выманивая из зарослей ольховника первые россыпи назойливой мошки.

– Миша, подъём! Прибор готов, пора выходить на профиль, – раздался сзади звонкий голос Клавы.

Она стояла у палатки, затягивая ремешок чехла нивелира. На ней была видавшая виды брезентовая штормовка, а на голове, вопреки жаре, плотно сидел накомарник. В её глазах горел тот самый задорный таёжный романтизм, который так восхищал парня.

– Иду, Клава, – Миша быстро вытер лицо полотенцем, зашёл в палатку, бросил полотенце на свои нары, вышел, подхватил из рук Кати деревянную рейку с чёрно-красными делениями и закинул её на плечо.

Их маршрут сегодня лежал на крутой склон соседней сопки, туда, где рабочие Палыча уже прорубили свежую просеку в глухом кедровом лапнике. Идти было тяжело: ноги тонули в мокром, пружинящем мху, а иголки стланика цеплялись за одежду, оставляя на руках липкую, пахучую смолу.

Добравшись до нужной точки, они принялись за привычную, монотонную работу. Клава чётко и уверенно выставляла штатив, ловя в визир перекрестье нитей. Михаил, обливаясь потом, послушно переходил от пикета к пикету, выравнивая по её командам длинную рейку.

– Чуть левее, Миша… Ещё малую толику… Стоп! Держи так, не дыши, – командовала Клава, быстро записывая цифры в полевой журнал.

В обеденный перерыв они присели отдохнуть на поваленной вековой лиственнице. С высоты сопки вся долина ручья Петер просматривалась как на ладони. Где-то далеко внизу мирно шумела вода, и запах молодой июньской хвои окутывал тайгу, создавая ощущение полного покоя.

– Знаешь, – тихо сказала Клава, откинув сетку накомарника и подставляя лицо тёплому ветру. – После вчерашнего с Василием мне как-то не по себе. Тайга ведь кажется такой мирной, а на самом деле… один неверный шаг, и всё.

Михаил посмотрел на неё, боясь нарушить этот момент откровения. Он вспомнил, как вчера Васька криво улыбался сквозь боль, пока заплаканная жена обнимала его за шею.

– Тайга ошибок не прощает, это точно, – ответил Миша, сжимая в руке сухую ветку лиственницы. – Но пока мы вместе на профиле, и пока Палыч ругается у костра – кажется, что мы со всем справимся.

Клава тепло улыбнулась ему в ответ, и этот короткий миг, полный невысказанных чувств и первозданной таёжной тишины, навсегда остался в памяти молодого студента-заочника. Они ещё не знали, что через двенадцать лет судьба раскидает их по разным уголкам Севера, чтобы потом невероятным чудом вновь свести в Билибинском районе на Чукотке…

Миша спускался с сопки, аккуратно обходя опасные зоны, старые разведочные траншеи, заросшие кустами черной смородины и шиповника, каменные осыпи.  Тишина стояла звенящая. И вдруг в густом, непроглядном сплетении ольховника раздался звук. Не треск сучка, не шорох лапы – шумное дыхание.

Миша замер. Зверь был в трёх метрах, за глухой зелёной стеной гибких веток. Тот самый или другой – неважно. Медведь не шелохнулся. Он просто наблюдал из своего укрытия за пришельцем. Студент-заочник, не видя зверя, но кожей чувствуя его присутствие, не побежал и не закричал. Тайга была огромной, пространства хватало всем, и вековой паритет не был нарушен.

Короткое, яростное колымское лето пролетело незаметно. Полевой сезон закрылся, и пути молодых ребят разошлись окончательно. Клава, собрав нехитрые пожитки, уехала с Колымы назад к родителям в Туруханск – северная романтика уступила место семейному теплу. А Мишина судьба сделала крутой вираж. Он переехал на другой крупный прииск – Верхний Ат-Урях, где устроился работать на огромную, грохочущую золотую драгу. Геологоразведочный техникум Миша в итоге забросил. Но за ум взялся – продолжил грызть гранит науки по вечерам, сев за парту в местной школе рабочей молодёжи в посёлке Горького.

Тогда казалось, что Колыма навсегда определила его жизненный путь. Всё обернулось иначе. Через восемь лет судьба Михаила сделала неожиданный, крутой поворот. Мечта о поступлении в институт не угасла на дражных полигонах Ат-Уряха. Упорно занимаясь по вечерам, он успешно сдал экзамены и поступил в престижный Московский горный институт. Столица закружила лекциями, чертежами и шумным студенческим общежитием, но Север упорно звал обратно.

И вот, после четвёртого курса, Михаила распределили на преддипломную производственную практику. Судьба будто специально сделала петлю: его отправили на далёкую Чукотку в посёлок Весенний.

 

Глава 2. Чукотский десант

 

В июне тысяча девятьсот восьмидесятого года группа студентов 4 курса Московского горного института получила направление на преддипломную производственную практику на Чукотку. Парней и девчонок отправляли туда работать обычными рабочими на промприборах, чтобы до брызг на щеках обогатить свои знания настоящим делом, намертво выветрить из головы скучную теорию и стать наконец-то настоящими, понимающими производство инженерами.

Дорога на Крайний Северо-Восток в те годы была хоть и долгой, но доступной – билеты на самолёт стоили дёшево, и студенческих стипендий вполне хватало на перелёты. Шумная группа из пятнадцати человек вылетала из Москвы до Норильска, а оттуда, с пересадками, огромная крылатая машина несла их сначала в портовый, продуваемый ледовитыми ветрами Певек, и уже затем – в Билибино.

На фоне взбудораженных однокурсников Михаил Носов выделялся абсолютным, монолитным спокойствием. Высокий, широкоплечий, он уже не был тем робким мальчишкой из техникума. Поработав на драге Верхнего Ат-Уряха, Миша знал настоящую цену северному золоту. В то время как другие ребята с опаской поглядывали в иллюминаторы на бесконечную тундру, Носов чувствовал себя отлично. Ему до безумия не терпелось вернуться в этот родной для него край.

Среди парней летели и две девчонки с их потока – Евгения и Ольга. Женя – бойкая, невысокая москвичка с короткой модной стрижкой и острым язычком. Она до последнего момента крутила в руках томик стихов и пыталась шутить над суровостью северных пейзажей, хотя в глубине души ужасно боялась  холода. Ольга, напротив, была девушкой основательной, из сибирячек. Крепкая, с толстой русой косой и внимательным взглядом карих глаз, она тащила в рюкзаке тяжёлые резиновые сапоги и шерстяные носки, резонно заявляя, что на промприборе стихи читать не придётся.

Аэропорт Билибино был небольшим, с грунтовой полосой, и принимал лишь небольшие региональные самолёты. Студенческий десант с чемоданами и рюкзаками добрался до местной поселковой гостиницы, где сразу и устроился в тесных номерах.

Воскресным днём москвичи отправились осматривать все улочки и немногочисленные достопримечательности Билибино. Притихли у памятника Юрию Билибину – первооткрывателю здешнего золота – в самом центре городка. Недалеко от Билибино, за сопками, угадывались контуры уникального инженерного чуда – атомной станции в зоне вечной мерзлоты, снабжавшей энергией весь этот затерянный край.

Утром в понедельник зашли в массивные конторы горно-обогатительного комбината. В просторном кабинете их встретил директор. Он окинул приехавших понимающим взглядом и по желанию ребят стал распределять, в какие прииски их направить.

– Девчат, Евгению Боярскую и Ольгу Ефимову, мы, пожалуй, оставим при конторе в Билибино, – распорядился директор. – На приисках в тайге вам делать нечего, а вот в плановом отделе толковые головы нужны.

Затем он поинтересовался у парней, у кого есть реальные рабочие специальности. Но оказалось, что почти все поступили в институт сразу после школы. Вся их практика ограничивалась тем, что на третьем курсе они немного поработали на земснарядах в Нижневартовске.

– Всё ясно, белоручки, – вздохнул директор, но тут его взгляд упал на документы Носова. – Так, а это кто? Носов Михаил? Мало того, что на драге пять лет отпахал, так ещё и права бульдозериста имеются? Настоящие?

– Да, – Миша спокойно сделал шаг вперёд, – семь лет на Севере.

Директор оторвался от бумаг, удивлённо вскинул брови и с прищуром переспросил:

– Где-где ты работал, говоришь? На Севере?

– На Колыме, – повторил Миша, ожидая привычного уважения к стажу.

Директор откинулся на спинку кресла, искренне, до слёз смеясь над столичным студентом:

– На Колыме? Да это же у нас юг! – отсмеявшись, директор добродушно вытер проступившие слёзы и подмигнул ребятам. – Запомни, Носов: Колыма по нашим меркам – почти курорт, южные края! А вот здесь, на Чукотке, у нас настоящий север. Вот тут ты жизнь-то и увидишь!

Глаза директора азартно блеснули. Бульдозерист со знанием мерзлоты, пусть даже «южной», колымской, ценился на вес золота.

– Ну, Носов, ты у нас на вес самородка. Поедешь на самый дальний и ответственный участок – в посёлок Весенний. Там сейчас как раз объёмы горят на разваловке отвалов.

Вместе с Носовым на прииск Весенний направили ещё пятерых ребят. Получив путёвки, ребята на следующий день ожидали вертолёт, так как никаких сухопутных дорог до Весеннего летом не было – кругом простиралась бескрайняя тундра со зыбучими болотами и марями.

В последний вечер в Билибино ребята решили отметить отъезд. Вся группа дружно поднялась на сопку и устроила там прощальный пикник. Июньское солнце полярного дня даже не думало заходить, зависнув над горизонтом и заливая тундру мягким, золотисто-розовым светом. Студенты расстелили прямо на сером ягеле штормовки, сидели, выпивали, закусывали, и наперебой вспоминали весёлые случаи из студенческой жизни в Москве: как сдавали сопромат строгому профессору и как ловили сбежавшего лабораторного ежа. Миша Носов сидел чуть поодаль, опершись спиной на валун, и с улыбкой смотрел на друзей, чувствуя, что впереди его ждёт что-то очень важное.

С утра шесть ребят, взяв свои рюкзаки и потрёпанные чемоданы, пришли на аэродром, где их уже ждал вертолёт Ми-8. В вертолёте при полёте стоял сильный, оглушительный шум, корпус вибрировал, и разговаривать между собой было можно только криком, надрывая связки. За круглым стеклом иллюминатора можно было увидеть, как менялись вершины сопок с выветренными каменистыми кручами, и тянулись бесконечные рыжие и жёлтые пятна болот.

Летели два часа. От постоянных перепадов высоты у ребят сильно заложило уши. Наконец вертолёт тяжело накренился и приземлился на взлётной площадке возле посёлка Весеннего. Посёлок располагался на двух пологих сопках, по склонам которых белели двухэтажные жилые деревянные дома, и только в самой середине между ними был небольшой распадок, по дну которого протекал мутный ручей.

Первым делом шестеро студентов, подхватив чемоданы, направились в бревенчатую контору прииска Весенний. Стоило им переступить порог, как их встретили с неподдельной радостью и оживлением.

– Москвичи приехали! Ну-ка, проходите, садитесь, расскажите нам скорее о Москве! Как там столица? Как подготовка? В этом году ведь Олимпиада! Строится небось всё? – наперебой засыпали ребят вопросами истосковавшиеся по новостям с «материка» приисковые работники.

Шумная и строгая начальник производственного отдела, с улыбкой выслушав сбивчивые рассказы студентов об олимпийских стройках, деловито взяла их путёвки-направления и распределила парней по участкам:

– Так, мужики. Трёх студентов, в том числе и тебя, Носов, раз уж ты у нас опытный бульдозерист, мы направляем на наш самый дальний участок. Добраться туда летом можно только вертолётом, завтра борт будет. А остальных троих оставим здесь, работать на промприборе возле Весеннего. И вот что, – женщина махнула рукой, – врачебную комиссию вам проходить не надо. И так видно, что парни кровь с молоком, все здоровые, в институте учитесь, мерзлота вас быстро проверит.

Ребята устроились в местное общежитие – в комнату в деревянном бараке. Наскоро разложив вещи по тумбочкам и натянув чистые рубашки, уставшие, но воодушевлённые ребята вечером пошли в местный поселковый клуб – единственный центр культурной жизни поселка Весеннего.

В зале тускло горели лампы, играла простенькая радиола, кружились пары. Михаил стоял у стены, разглядывая незнакомые лица, как вдруг музыка затихла.

В дверях клуба стояла женщина. Чуть повзрослевшая, с той же ладной осанкой, но с едва заметной грустинкой в глазах. Клава. Судьба вернула её на Север. Встреча в затерянном среди чукотских марей клубе казалась невероятным, невозможным чудом – Бурхала и ручей Петер будто протянули свои невидимые нити сквозь сотни километров и долгие годы вечной мерзлоты.

Миша сразу узнал Клаву. Сердце бешено заколотило в груди. Это была она – те же серые, ясные глаза, та же ладная осанка, только русые волосы теперь были уложены чуть иначе, а на лице, растерявшем былую девичью беззаботность, застыла едва заметная грустинка. Но главное – упрямый таёжный прищур и россыпь знакомых веснушек на вздёрнутом носу остались прежними.

Михаил, обходя танцующие пары, решительно подошёл к ней.

Клава, почувствовав, что кто-то заслонил свет, повернула голову. На секунду её взгляд скользнул по его высокому росту и широким плечам, как по незнакомцу, но затем она всмотрелась в его простодушное, открытое лицо. Глаза её расширились, и она удивлённо на него посмотрела.

– Миша?.. – голос её дрогнул, перекрывая шорох радиолы. – Мишка, ты откуда здесь?! Из какой сказки?

Михаил улыбнулся – впервые за весь долгий день по-настоящему тепло и открыто:

– Практика у меня, Клав. Преддипломная, от горного института.

Клава от неожиданности прижала ладонь к груди, и на её губах наконец-то расцвела та самая задорная, лукавая улыбка из Бурхалы, которая когда-то сводила с ума молодого студента у костра на ручье Петере. Нити вечной мерзлоты, протянувшиеся сквозь двенадцать лет и сотни километров, снова связали их в одну судьбу.

– Я думала, мы расстались навсегда, – тихо, качнув головой, сказала Клава. Она сделала шаг ближе, и в тусклом свете клубных ламп Миша заметил, как блеснули её серые глаза. – Сколько раз потом кусала локти. Пожалела, что не взяла твой домашний адрес, и свой не оставила… А куда писать? Ты же жил в общежитии техникума, а оттуда съехал, я ведь знала. Думала, потерялись в этой жизни окончательно.

– А как ты оказалась на Весеннем?

– Да подруга к себе заманила, – Клава чуть грустно улыбнулась, поправляя воротник кофты. – Наобещала чукотских просторов и настоящей работы. Вот я и рванула. Три года здесь живу, работаю в маркшейдерском отделе. С приборами и картами, всё как в Миассе учили, только масштабы другие.

Миша не успел ответить – радиола на тумбочке, хрипнув, снова заиграла какую-то старую, до боли знакомую мелодию. Пары вокруг них закружились, а Клава лукаво посмотрела на него снизу вверх:

– Ну что, студент Носов, так и будешь у стенки стоять? Приглашай маркшейдера на танец, расскажешь про свою Москву и Олимпиаду.

Миша нерешительно сделал шаг вперёд и бережно положил ладонь на её талию. Клава доверчиво сделала шаг навстречу, коснувшись рукой его плеча. Они поплыли в медленном танго, плавно двигаясь среди других пар под хрипловатый, плывущий из радиолы мотив. В этот миг шумный клуб посёлка Весенний перестал для них существовать.

Поначалу оба молчали, привыкая к забытому, но такому родному ощущению близости. Михаил чувствовал, как от Клавы пахнет тундровой свежестью – этот запах мгновенно вернул его на ручей Петер, к вечернему костру и запаху лиственничных дровишек. Клава шла легко, идеально подстраиваясь под его шаг, хотя за эти годы Миша раздался в плечах и стал двигаться увереннее.

– А ты изменился, Мишка, – тихо сказала Клава, нарушив молчание и заглядывая ему в глаза. – Возмужал. Вон плечи какие в Москве наел. Не то что тот зелёный первокурсник, который у Вовки Юртайкина про нивелиры выспрашивал.

– Так двенадцать лет прошло, Клав, – улыбнулся Михаил, сильнее сжимая её ладонь. – Жизнь покрутила. И на драге поработал, и вечернюю школу окончил. Теперь вот институт. Но, знаешь… в Москве мне часто наш ручей Петер снился. И то, как ты пела.

Клава на секунду притихла, опустив взгляд на воротник его чистой рубашки, и едва заметная грустинка снова промелькнула в её серых глазах.

– И мне снился, – призналась она вполголоса. – Здесь, на Чукотке, природа другая, строгая, лесов таких вековых нет – кругом тундра да мари. Маркшейдером работать тяжело, целыми днями на ногах по распадкам. Но когда совсем туго становится, я вспоминаю, как мы с тобой на конях к Дебину ездили и на выбеленной лиственнице сидели. Помнишь?

– Помню, Клав. До единого слова помню, – ответил Миша, и в его голосе прозвучала такая искренняя, глубокая нежность, что Клава тепло и открыто улыбнулась.

Танец подходил к концу, музыка плавно затихала. Они остановились у противоположной стены клуба, не спеша отпускать руки друг друга.

– Меня ведь завтра с утра на самый дальний участок вертолётом отправляют, – с сожалением произнёс Михаил. – Бульдозеристом на промприбор.

Клава лукаво прищурилась, и на её щеках снова проступили задорные веснушки:

– Дальний участок – это Косая Речка, знаю я его, сама туда в конце месяца на съёмку объёмов полечу. Так что не переживай, Носов, Колыма нас один раз связала, а Чукотка теперь точно не отпустит. Иди устраивайся в общежитие, а завтра я приду проводить тебя к вертолёту.

Утро выдалось прохладным, по-чукотски строгим и ясным. Над пологими сопками Весеннего висел лёгкий прозрачный туман. На вертолётной площадке уже вовсю ревел двигателями сталевар чукотского неба – вертолёт МИ-8. Винты лениво раскручивались, поднимая тучи сухой травы и мелких камушков. Трое студентов, включая Мишу, стояли у борта с заложенными от гула ушами, крепко сжимая в руках ручки своих чемоданов. Начальник производственного отдела прииска уже махала им рукой, торопя на посадку.

Миша то и дело оглядывался на тропинку, ведущую от посёлка, с каждым мгновением теряя надежду. «Не успеет, маркшейдерские дела задержали», – с тоской подумал он. Но тут из-за приземистого здания диспетчерской быстро вышла Клава. На ней была наброшена лёгкая брезентовая куртка, а русые волосы трепал сильный поток воздуха от вертолётных лопастей. Она почти бежала, придерживая рукой воротник.

Миша рванулся ей навстречу. Они остановились в нескольких шагах от ревущей машины. Из-за страшного грохота разговаривать, как и вчера при полёте, можно было только криком, срывая связки.

– Чуть не опоздала! – отчаянно закричала Клава, протягивая ему небольшую, туго свёрнутую маркшейдерскую планшетку из плотной кожи. – Держи, Носов! Это тебе на дальний участок!

Миша удивлённо принял подарок, заглядывая в её серые, с упрямым прищуром глаза.

– Что это, Клав?! – перекрикивая рёв турбин, спросил он.

– Адрес мой домашний! В Билибино! И здесь, на Весеннем! – Клава встала на цыпочки, чтобы он лучше слышал. – На первой странице записала! Чтобы больше никаких общежитий и потерянных писем! Понял меня, бульдозерист?!

Миша почувствовал, как к горлу подступил ком, а на лице сама собой расплылась широкая, счастливая улыбка. Он бережно спрятал кожаную планшетку во внутренний карман штормовки, прямо у сердца, и крепко прижал Клаву к себе. Она на секунду уткнулась носом в его плечо, а затем решительно оттолкнула его в сторону открытого люка вертолёта:

– Всё, беги! Борт ждать не будет! В конце месяца прилечу на Косую Речку проверять твои объёмы, Носов! Попробуй только мерзлоту плохо содрать!

Миша лихо вспрыгнул на железную подножку МИ-8, закинул чемодан и обернулся. Вертолёт начал медленно отрываться от чукотской земли. Через круглое стекло иллюминатора он видел, как маленькая фигурка Клавы в брезентовой куртке осталась стоять на площадке, провожая его и маша рукой.

Через час вертолёт МИ-8 тяжело завис над узкой галечной косой и с грохотом приземлился, подняв в воздух тучу мелкой тундровой пыли. Это и была Косая Речка – самый дальний и глухой участок прииска Весенний. Добраться сюда летом из-за сплошных непроходимых болот можно было только бортом.

Урочище Косая Речка представляло собой широкую долину. На севере бескрайние мхи с карликовой берёзкой и ивой. На юге несколько отдельно стоящих сопок, у подножия которых, изгибаясь, текла река. Её было видно только местами. Мешали отвалы. На отвалах рос иван-чай. Его яркие розово-малиновые соцветия украшали склоны отвалов.

Посёлок из себя представлял один длинный барак, в котором жили рабочие с семьями. Ближе к лесу небольшая территория была окутана колючей проволокой, там находилось Шоу, где хранились в контейнерах шлихи.

У вертолёта их уже поджидал горный мастер – прокуренный, обветренный мужик по имени Петрович, бывший зэк, в засаленной штормовке. Он окинул столичных студентов скептическим взглядом из-под козырька кепки.

– Так, москвичи, значит, – проворчал Петрович, сплёвывая под ноги. – Прислали-таки подмогу из самой академии. Ну и что мне с вами делать? Тут вкалывать надо, а не лекции слушать. Романтики, блин.

Двое однокурсников Миши промолчали, Георгий Павленко и Виталий Горошников, виновато переглянувшись. Их нижневартовский опыт на земснарядах тут явно был не к месту.

– Придётся вас на помощь рабочим по полигону дать. А кто из вас бульдозерист? Мне по рации передали на Колыме работал.

Миша спокойно поставил свой чемодан на гальку, шагнул вперёд и прямо посмотрел горному мастеру в глаза:

– Да я работал.

Петрович удивлённо вскинул брови, оглядев высокую, широкоплечую фигуру Носова.

– Поехали, проверим твою хватку. Если соврал – лопату в зубы и на отвалы, песок кидать. Садись в машину, поехали к промприбору. Чемодан отдай своим пацанам.

Дорога петляла между отвалов, и шофёр подъехал прямо к будке мониторщика. Рядом тарахтели на холостом ходу два новеньких бульдозера Т-130.

Бульдозеристы и мониторщик отдыхали и пили чай.

– Вот вам привёз колымчанина из Москвы.

Местные бульдозеристы заулыбались.

– Выбирай себе трактор и покажи своё мастерство, – приказал мастер.

Носов уверенно подошёл к ближайшему бульдозеру, прыгнул на гусеницу, влез в кабину, сел на сиденье, выжал сцепление, включил первую скорость. Мягко тронул бульдозер с места, опустил тяжёлый отвал и с первого же захода, идеально поймав нужный угол, срезал пласт грунта, аккуратно толкая его к бункеру промприбора. Бульдозер шёл ровно, без надрыва, словно вросший в эту землю. Миша работал хладнокровно, точно рассчитывая каждое движение и демонстрируя ту самую настоящую колымскую хватку, которой его обучила суровая школа Ат-Уряха.

Мужики на полигоне переглянулись. Ухмылки с их лиц мгновенно исчезли. Петрович, наблюдавший за работой с края разреза, довольно потёр ладони и одобрительно крикнул, перекрывая рёв мотора:

– Гляди-ка, не соврал студент!

Михаил остановил бульдозер, поставил рычаг переключения передач на нейтральную и спрыгнул с гусеницы.

– Завтра сядешь на Т-100. Бульдозер свободный. Гришка отпросился на две недели, уехал на материк. Тещу похоронить.

Вечером после ужина в столовой ребята вернулись в свою комнату. Лежали на кроватях и разговаривали, обсуждали, как начнётся завтра их первый рабочий день.

Миша достал из-под подушки туго свёрнутую кожаную маркшейдерскую планшетку Клавы. Открыв первую страницу, он провёл пальцем по аккуратным строчкам её почерка с адресом. До конца месяца и её прилёта на Косую Речку оставалось три недели, и теперь Миша точно знал: он докажет этой чукотской тундре, что приехал сюда не зря. Судьба вернула его на Север, и встреча в затерянном среди чукотских марей клубе казалась невероятным чудом.

На следующее утро ребят первым делом отвели на склад, где Миша и ребята получили рабочую одежду, резиновые сапоги и плотные брезентовые куртки. Шумно переоделись в каптёрке, подгоняя по размеру новенькие робы. Долго раскачиваться им не дали – участок жил жёстким производственным ритмом. В ту же смену Виталий и Саша уехали на полигон вместе с рабочими, где ремонтировали насосы. На дальнем конце разреза вовсю велись сварочные работы – из-за напора воды стыки труб часто давали течи, и грохот гидромонитора требовал постоянного догляда.

После развода мастер Петрович отвёл Мишу к обещанному бульдозеру. Трактор стоял чуть на отшибе, и когда Миша подошёл ближе, у него упало сердце. Бульдозер был старый. Отвал поднимался тросом. Это очень огорчило Михаила. Он-то рассчитывал на маневренный Т-130, а тут перед ним высился обветренный ветеран 60-годов.

На дражном полигоне он работал на Т-180, у него была тоже тросовая лебёдка. Мощность Т-180 была огромная, и отвал в два раза шире, чем у обычных советских тракторов. Т-100 ему показался невзрачным, каким-то угловатым и топорным по сравнению с современными Т-130.

Петрович похлопал ладонью по топливному баку. Он был полупустой:

– Ну что, колымчанин, приуныл? Техника надёжная, как танк, Гришка на ней кубы выдавал будь здоров. Давай, промажь ходовую, катки. Как заведёшь, заправь бак и подъедешь к Шоу, надо волокушу подцепить к фаркопу. Перетащишь трубы на вскрышную площадку, а потом на разваловку отвалов.

Через полчаса Миша подъехал к Шоу. Он аккуратно сдал назад к стальным саням – волокушам. Миша немного провозился с прицепным пальцем, стараясь, его вытащить из фаркопа, заржавел и забился грязью. Только после удара молотком снизу вылетел пулей вверх.

Он не заметил, как калитка со скрипом приоткрылась. Из-за колючей проволоки, уверенно ступая по песку, навстречу ему вышла молодая красивая женщина в телогрейке. По правде говоря, никаких дел к трактористу у нее не было – охранница вышла так, просто для интереса. Ей было скучно одной на охраняемом объекте, вот и захотелось немного поиграть с новым столичным парнем.

Она подошла почти вплотную, картинно упёрла руки в бока и с напускной строгостью сказала:

– Ты кто такой?! И почему на Гришкином тракторе без предупреждения к спецобъекту подкатываешь?!

Миша, стараясь скрыть волнение перед красивой девушкой, ответил:

– Студент-практикант Михаил Носов! Из Московского горного института! Меня мастер Петрович прислал. Приказано волокуши подцепить и ждать ремонтную бригаду с трубами!

Люда смерила взглядом его новенькую, ещё чистую рабочую спецовку, лукаво прищурилась:

– Студент, значит? Из самой Москвы? Что-то не похож ты на грозного тракториста. Смотри, как бы тебя этот трактор в болото не утащил! Вас в Москве вас на игрушечных тракторах кататься учили?

Мише стало немного досадно от таких подковырок:

– За сани можете не переживать. На Колыме не раз такие таскал на дражном полигоне. А вот вас как звать-величать, строгая хозяйка Шоу, мне Петрович сказать забыл.

Люда шагнула ещё ближе, и с вызовом улыбнулась:

– Ишь ты, колымский орёл! Защищаться умеет. Ладно, Носов, верю на слово. Меня Людой зовут. А хозяйка я здесь или просто мимо проходила – это тебе ещё угадать надо. Раз уж всё равно стоишь и ждёшь рабочих с трубами – расскажи лучше, как там Москва к Олимпиаде готовится? А то у нас тут на Косой Речке радио еле ловит. Или столичным инженерам с обычными девчонками болтать не положено?

– Отчего же не положено. Очень даже положено, – Миша с облегчением улыбнулся, облокотившись на гусеницу. – Тем более с такими… бдительными хозяйками. В Москве сейчас дым коромыслом, весь проспект Мира перерыли, стадионы строят. Город не узнать! Из каждого утюга про олимпийского Мишку твердят.

– Олимпийский Мишка, говоришь? – Люда прыснула от смеха, озорно качнув головой в яркой косынке. – Надо же, совпадение какое. Трактор у тебя топорный, сам ты огромный, да ещё и Миша. Уж не тебя ли там, в Москве, в качестве талисмана на плакатах рисовали? Смотри, Носов, если про Олимпиаду присочиняешь небылицу – я ведь первый отдел из управления попрошу твою зачётку проверить!

Миша от такой подковырки даже растерялся, почувствовав, как к щекам снова подступает знакомый жар:

– Ну, до талисмана я ростом не вышел, а зачётка у меня в порядке. Ты лучше скажи, Люда, всех ли машинистов на Косой Речке так строго допрашивают, или это мне, как москвичу, такая персональная честь выпала?

Девушка лишь загадочно улыбнулась, поправляя сползающую с плеча телогрейку:

– А это ты у Гришки спроси, когда он через две недели с материка вернётся. Ладно, Носов, не красней, а то спецовка загорится. Вон, легка на помине, твоя кавалерия едет.

Из-за отвалов, поднимая пыль, наконец показался бортовой автомобиль с рабочими и трубами.

Прошло две недели, но Григорий на участке так и не появился. На утреннем разводе мастер Петрович рвал и метал, срывая злость на Люде:

– Ну и где твой хахаль?! Ушёл в запой на материке, тещу до сих пор поминает?! А у меня план горит, Носов один на Косой Речке за двоих вскрышу толкает!

Люда от таких слов даже руками всплеснула, а её карие глаза гневно сверкнули. Она упёрла руки в бока и отчитала мастера за его слова о хахале так, что у старого зэка Петровича уши привяли:

– Слышишь, Петрович, ты язык-то свой прикуси и про хахалей в своей каптёрке рассуждай! Какой он мне хахаль? Он родственник дальний моей двоюродной сестры по материнской линии! Они живут на Урале в деревне под Нижним Тагилом. Мне его родная сестра три дня назад с попутным бортом письмо прислала: Гришка там матери на доме крышу кроет, она совсем сгнила, протекает, и труба печная разрушена до основания! Зима нагрянет – они там замёрзнут к чертям! Так что не ори, а дай человеку дело закончить!

Петрович только буркнул что-то невнятное в усы и поспешил ретироваться на разрез.

Все эти дни Миша работал каждый день без выходных. Навыки за шесть лет хоть и позабылись, но тяжёлый, угловатый Т-100 с тросовым отвалом парень освоил. Руки гудели, плечи ломило, но поднимал отвалы на-гора, и присыпал снизу мох, да и берёзки. Жаль природу. А что сделаешь? Золото дороже.

Его однокурсники, Виталий и Саша, работали на новом полигоне, по колено в грязи помогали устанавливать трубы для гидрооттайки, но их смена заканчивалась ровно в 17 часов вечера, после чего они уезжали в посёлок.

Миша же оставался на полигоне допоздна. Только к восьми вечера он подгонял бульдозер к Шоу. Возле колючей проволоки была обустроена площадка для стоянки техники. Над землёй была подвешена тяжёлая балка с ручной цепью, с помощью которой мужики поднимали и грузили агрегаты на машины. Рядом находилась наполовину врытая в землю огромная цистерна с соляркой, а под брезентом стояли бочки с дизельным маслом, веретёнкой и густым солидолом. Все эти горюче-смазочные материалы завезли сюда ещё зимой по зимнику, и теперь они пахли на июньском солнцепёке резким, чистым нефтяным духом.

Люда сутками дежурила на Шоу, охраняла контейнеры со шлихами. Спокойно ночами спать она могла только тогда, когда прилетал вертолёт и контейнеры увозили в Весенний под конвоем. Из окна своей бревенчатой избушки она каждый вечер видела, как измотанный, грязный Миша наконец-то глушил трактор, устало вытирал потный лоб рукавицей и тяжело сползал с гусеницы.

Сердце у Люды было не каменное, да и столичный тракторист ей нравился. В этот вечер она напекла целую гору пышных ноздреватых блинов на печке-буржуйке. Услышав, как заглох и напоследок чихнул Гришкин Т-100, Люда бросилась к зеркалу. Быстро скинула засаленную телогрейку, надела платье получше – васильковое, приталенное, причесалась перед осколком зеркала и с сияющим видом вышла на крыльцо.

Миша, стоя на упорном брусе отвала, проверял уровень масла в пускаче, когда сзади вдруг раздался её озорной голос:

– Ну здравствуй, олимпийский талисман! Что, всю чукотскую мерзлоту в одиночку перевернул или ещё осталось?

Миша обернулся, вытирая руки ветошью, и так и замер с тряпкой в руках. Люда в васильковом платье на фоне ржавых бочек с веретёнкой выглядела как картинка из столичного журнала.

– Привет, Люда, – уставшим, но потеплевшим голосом ответил он. – Да вот, промазал ходовую. Смена тяжёлая была.

– Вижу я, какой ты «промазанный», – Люда озорно крутанула подолом платья. – Лицо в саже, штормовка в солярке… Живой памятник трудовому подвигу! Значит так, Носов. Я тут блинов напекла, целую гору. Приказываю сдать рукавицы и идти ужинать.

Миша смущённо переступил с ноги на ногу своими резиновыми сапогами:

– Да ладно тебе, Люда… Неудобно как-то. Охраняемый объект всё-таки. Меня пацаны в общежитии ждут, да и грязный я как чёрт.

– Пацаны твои уже три часа как чай пьют и спят без задних ног! – Люда лукаво прищурилась, сделав шаг ближе и заглядывая ему под козырёк кепки. – И вообще, Носов, не спорь с начальством Шоу. Мне твоя помощь нужна, инженерная! В избушке душно, окошко маленькое, и оно, как назло, совсем не открывается! Духота невыносимая, печка ведь топилась. Мне приходится дверь настежь открывать, а туда сразу комары чукотские летят, злые, размером с вертолёт! Загрызут ведь девчонку на посту.

Миша улыбнулся, оценив всю озорную интригу её девичьей просьбы:

– И какая же тут мужская помощь нужна? Окно выбить можно запросто.

– А ты зайди, посиди, блинцов поешь, окно откроешь, воздух свежий, глядишь, – и прохладнее станет! – Люда весело схватила его за рукав штормовки, увлекая за собой.

– Давай-давай, колымский медведь, шагом марш в дом, пока все комары Билибинского района через открытую дверь ко мне на блины не слетелись!

Миша сдался. Смеясь и отмахиваясь от назойливого гнуса, он послушно пошёл за качающимся васильковым подолом вглубь маленькой уютной избушки, где на столе уже исходил паром свежий чайник.

Миша вслед за Людой шагнул в избушку. Дверь оказалась совсем низкой, так что ему пришлось сильно пригнуть голову, чтобы не вписаться лбом в бревенчатый притолок. Оказавшись внутри, он выпрямился и осмотрелся. Обстановка была простой, но чисто убранной: у стены стоял топчан, аккуратно застеленный одеялом, с горкой из трёх подушек, на подоконнике в стеклянной банке светились ромашки, в углу по-хозяйски устроилась печка-буржуйка, а у окна расположились стол и пара деревянных стульев.

От тепла и густого аромата блинов в избушке и правда было не продохнуть. Миша сбросил рабочую курточку прямо на пол у порога, оставшись в лёгкой фланелевой рубашке, уверенно подошёл к окну и взялся за потемневшую деревянную ручку. Сильно потянул на себя форточку, но она даже не шелохнулась. Да, закрыто плотно – наверное, от постоянной таёжной влаги дерево разбухло и намертво село в пазы.

– М-да, задача, – хмыкнул Миша, рассматривая запотевшее стекло. – А у тебя топор есть?

Люда, которая уже хлопотала у стола, расставляя тарелки, озорно фыркнула и всплеснула руками:

– Какая экспрессия, Носов! Ты бы ещё свой трактор сюда пригнал, чтобы окошко открыть! У печки лежит, конечно, но давай откроем деревянное зодчество без вандализма. Надо бы чем-то острым поддеть… Вот, ножницы или ножик бери, инженерная ты моя помощь.

Она с кокетливой улыбкой протянула ему тяжёлый охотничий нож с костяной ручкой. Миша взял инструмент, примерился и аккуратно вогнал лезвие в щель между форточкой и рамой. Люда тут же подошла ближе, встав почти вплотную. От неё пахло сиренью, домашним тестом и совсем немного – свежей травой. Она лукаво склонила голову набок, заглядывая ему в лицо.

– Ну как, колымский богатырь? Сдаётся тебе форточка? – с подковыркой прошептала она, специально задевая плечом его рукав. – Смотри не сломай нож, мне его Гришка точил перед отъездом в свой Нижний Тагил.

– Не сломаю, – кряхтя, ответил Миша, изо всех сил нажимая на рукоять. Мышцы на его широких плечах натянулись, а на лбу выступили капли пота.

– Рама сидит как влитая. Ты бы отошла, Люда, а то сорвётся нож – поцарапаю.

– Ой, боюсь-боюсь! – Люда притворно округлила свои тёмно-карие глаза, но даже не подумала отступить. Напротив, она ещё ближе прижалась к его боку, словно отыскивая защиту от несуществующей опасности. – Я буду тут стоять, морально тебя поддерживать. Если столичный студент не справится с одним маленьким окошком, я же спать не смогу от разочарования в высшем образовании!

Миша перехватил нож поудобнее, упёрся руками, едва не раздавив ромашки, и с силой надавил на дерево. Рама жалобно заскрипела, Люда инстинктивно схватила его за предплечье своими тонкими пальцами, затаив дыхание от азарта. С громким, сухим щелчком рамы наконец форточка поддалась и с шумом распахнулась настежь. В избушку мгновенно ворвался спасительный ночной воздух Чукотки – прохладный, пахнущий сырым мхом и речной свежестью.

Люда радостно захлопала в ладоши, заглядывая в открытое окно:

– Ну, Носов, ну орёл! Настоящий спаситель! Смотри-ка, и ромашки мои целы, и стекло не выбил.

Она обернулась к нему, её лицо оказалось совсем рядом с его лицом, а на губах играла торжествующая, озорная улыбка.

– Теперь, как честный инженер, ты просто обязан занять своё место за столом и уничтожить половину этой горы блинов. Садись давай, а то комары увидят, что окно открыто, и прилетят за своей долей!

Миша, оглядев свои испачканные в мазуте и солидоле плотные штаны, нерешительно переступил с ноги на ногу у самого порога:

– Люда, не могу я в таких грязных брюках на стул сесть. У тебя тут чистота, а от меня соляркой за версту несёт.

Люда озорно всплеснула руками и с лёгким вызовом прищурилась:

– А я газету на стул положу! Придумал тоже проблему, столичный интеллигент. Садись давай, блинцы остынут.

– Нет, я всё-таки пойду переоденусь, умоюсь, – покачал головой Миша, твёрдо решив привести себя в порядок. – И приду через полчаса, а может раньше.

Люда вздохнула, но в глазах её промелькнула тёплая улыбка:

– Хорошо. Но только приходи! Смотри, Носов, обманешь – женскую месть организую.

Миша торопливо ушёл, скрывшись в сумерках полярного дня. Оставшись одна, Люда включила радио. Сквозь далёкие чукотские помехи пробился тихий хриплый мотив, и она, напевая под нос, принялась слушать песни, предвкушая возвращение парня.

И правда, через полчаса в дверь избушки негромко постучали. У Люды радостно ёкнуло сердце. Она бросилась было к двери, но резко притормозила и вернулась к зеркалу. Поправила васильковое платье и быстрыми, торопливыми движениями помадой намазала губы.

– Сейчас, сейчас открою! – звонко крикнула она на ходу.

Люда с улыбкой открыла дверь, а в дверном проёме вместо Миши стоял огромный, матёрый медведь. Зверь, шедший на запах свежих блинов, никак не ожидал увидеть женщину в ярком платье. В нос Люде ударил удушливый, страшный запах дикого зверя – сырой шерсти, гнили и болотной грязи. Медведь тяжело, хрипло дышал прямо ей в лицо, выставив вперёд жёлтые клыки.

Люда ошарашенно глянула на него – страх сковал тело, но инстинкт выживания сработал мгновенно. Логика отключилась, но руки машинально сообразили: она из последних сил потянула на себя тяжёлую деревянную дверь и успела закрыть её на внутренний железный крючок. В ту же секунду с обратной стороны раздался сокрушительный удар. Люда опустилась на пол прямо у двери, ноги её подогнулись, и она беззвучно заплакала от пережитого ужаса, зажимая рот руками.

Медведь стал рваться внутрь. Снаружи поднялся адский грохот: хищник в ярости начал когтями рвать деревянную обшивку двери, щепа летела во все стороны, а от его утробного рычания вибрировали бревенчатые стены избушки. Крючок опасно заходил ходуном, дерево вокруг него трещало.

Поняв, что хлипкая дверь не выдержит, Люда, превозмогая слабость, поднялась и схватила пистолет. Трясущимися руками она, не целясь, трижды выстрелила в окно. Грохот выстрелов разорвал ночную тишину.

Эти выстрелы мгновенно услышали поселковые собаки. Стая верных лаек с овчаркой яростным лаем кинулась к медведю, окружая его у крыльца Шоу. Медведь от неожиданности отпрянул от раздираемой двери и крутился на месте, стараясь схватить их мощной когтистой лапой, но псы были быстрее. Оглушённый выстрелом и измотанный хваткими собаками, хищник наконец не выдержал и огромными прыжками ломанулся в тайгу, исчезая в густых зарослях ольховника.

Со всех сторон к Шоу уже вовсю бежали люди, разбуженные пальбой и собачьим лаем. Впереди всех, тяжело дыша, спотыкаясь на ходу, мчался мастер Петрович с ружьём наперевес. Рядом с ним, бледный, в распахнутой чистой рубашке, со всех ног несся Миша, сердце которого едва не разорвалось от ужаса, когда он услышал выстрелы со стороны избушки.

На разбитом, исцарапанном когтями пороге стояла бледная, дрожащая Люда, всё ещё сжимая в руке пистолет. Увидев подбегающего Мишу, она бессильно опустила пистолете, а на её искусанных, накрашенных губах проступила слабая, вымученная улыбка:

– А вот и гость столичный пришёл… Комаров, Носов, как видишь, я разогнала.

Миша подскочил к ней, бережно перехватывая за плечи, и Люда наконец позволила себе уткнуться лицом в его новую рубашку, содрогаясь от запоздалых слёз.

На следующее утро столовая Косой Речки гудела, точно растревоженный пчелиный рой. Женские сплетни в глухом посёлке летели быстрее любого самолёта, и к завтраку ночное происшествие у ворот Шоу превратилось в главную тему для пересудов.

Капустный пар над плитой стоял столбом, а за длинным столом кухонные работницы чистили картошку с такой бешеной скоростью, словно соревновались – ножи мелькали в такт их бойким языкам.

– Ой, бабы, ну и страсти ночью были, у меня до сих пор поджилки трясутся! – всплеснула руками молодая раздатчица, испуганно округляя глаза. – Медведь-то прямо в избушку ломился, всю дверь когтями в щепки измочалил! Каково Людке одной на Шоу дежурить? Я бы там со страху прямо на пороге Богу душу отдала!

Повариха тётя Нюра, грузная женщина с багровым от печного жара лицом, ехидно прищурилась. Она с размаху вонзила нож в очередную картофелину и перебила девчонку звенящим, ядовитым шёпотом:

– Переживаешь, ишь ты, жалостливая какая! Да ваша Людка там не одна пугалась, не святая! Видели люди, как после выстрелов этот столичный студент, Миша, её на крыльце обнимал. Да так к сердцу прижимал! А она и рада – уткнулась носом в его грудь и ревёт белугой. Точно вам говорю – кавалер это её новый, московский!

– Да ладно?! – хором ахнули женщины, побросав ножи. По кухне пронесся многоголосый заговорщический вздох.

– Вот тебе и «да ладно»! – победно подмигнула тётя Нюра. – Недаром Людка уже целый месяц ходит по посёлку и песни поёт, аж светится вся! Думаете, она просто так вчера васильковое платье натянула, косынку шелковую? Красовалась перед ним! Здесь дело нечисто, бабы, ох нечисто… Навела марафет, пока Гришка её уральский на материке крышу кроет!

Старшая посудомойка, бледная измождённая женщина, тяжело вздохнула, вытирая мокрые руки о фартук:

– Ну и пусть обнимал, ну и что? Парень-то видный, плечистый, молодой. Людке тоже тепла хочется, живая ведь душа. А за кого тут у нас выходить? Посмотрите кругом – одни женатые мужики да бичи перекати-поле. Вся молодёжь в городе сидит.

Тётя Нюра злорадно хмыкнула, с грохотом перевернув огромный пустой противень:

– Тепла ей хочется? Ну-ну! Поиграет с ней этот студент полярным днём, очистки столичные из головы выветрит, да осенью уедет обратно в свою Москву! Диплом получит и поминай как звали. А ее бабья доля, чукотская да одинокая, при ней и останется! Будет потом у разбитого корыта сидеть да слёзы кулаком утирать.

Кухонные работницы согласно и грустно закивали, притихая. Но тётя Нюра не унималась, наклонившись к ним через стол:

– Ничего, Гришка скоро вернётся из-под своего Нижнего Тагила! Вот он приедет – быстро порядок наведёт. Он мужик крутой, шуточек не любит. Узнает, как Людка в избушке с открытыми окнами московских гостей принимала, живо этому Мише все рёбра пересчитает! Посмотрим тогда, как столичный франт петь будет!

К восьми часам утра, когда рабочие потянулись на завтрак, вся Косая Речка в деталях знала и про ночные объятия, и про васильковое платье, и про суровый уральский характер Гриши. Сплетни окутали посёлок плотнее тундрового тумана.

Пока посёлок судачил, у ворот Шоу мужики из ремонтной бригады вовсю матерились, восстанавливая поваленный столб. Медведь знатно разворотил ограждение, и колючая проволока сиротливо валялась прямо в грязи.

Вкопав новые железные трубы и укрепив их основания бетоном, рабочие натянули волновую колючку. Петрович, внимательно осматривая готовую работу, сплюнул под ноги и подозвал Люду:

– Людка, иди, принимай оборонительный рубеж. Видишь, как мы тебя бережём? На калитку вон какой запор забабахали – теперь ни один косолапый к тебе не прорвётся.

– Про сигнализацию бы ещё подумать, – подал голос сварщик, сдвигая маску на лоб. – Чтобы пищало, если что.

– Какая тебе ещё сигнализация? Здесь не тюрьма, – огрызнулся Петрович.

Мужики понимающе притихли – мастер явно вспомнил свой старый колымский срок в колонии, о котором в посёлке старались лишний раз не болтать.

Люда скептически подёргала тяжёлый железный засов, посмотрела на Петровича и покачала головой:

– Запор хороший, спору нет. Только я всё равно боюсь. Не буду я здесь ночью одна сидеть. У меня до сих пор руки трясутся. Меня в таких случаях всегда Гришка подменял.

– Нашла время пугаться! Нет твоего Гришки, на Урале он, – закричал мастер. – Кто вместо него караулить будет?

– Ну и что, что нет? – Люда независимо вскинул подбородок и кивнула в сторону Миши. – Вместо Гришки сейчас Носов работает. Вот пусть Миша и дежурит на Шоу несколько ночей, пока я в себя не приду.

Петрович от возмущения аж воздух ртом поймал:

– Ты с дуба рухнула, Людка?! А на тракторе кто работать будет? У меня план летит, отвалы толкать некому, а ты единственного трезвого механизатора в сторожа записываешь!

– Я буду на тракторе работать! Меня Гришка научил, – отрезала Люда.

Ремонтная бригада на секунду замерла, а потом разразилась таким дружным хохотом, что, казалось, даже Т-100 на стоянке вздрогнул. Мужики покатывались со смеху, держась за животы.

– Ой, уморила! Людка за рычагами! – сквозь слёзы хохотал Петрович. – Ты хоть знаешь, с какой стороны к пускачу подходить?

Люда дождалась, пока мужики отсмеются, и лукаво прищурилась:

– А вот давай поспорим, Петрович? Прямо сейчас сажусь и еду. Если трактор не заглохнет – Мишка остается дежурить на Шоу на три ночи, пока у меня стресс не пройдёт. А если не смогу – так и быть, сама буду здесь куковать. Ну?

Мужики азартно зашумели, почуяв веселье: «Давай, Петрович, разбей бабе спесь! Борт покажи!»

Петрович, заведённый общим азартом, махнул рукой:

– Эх, ломай технику, Людка! Мишка, не глуши движок, пускай твоя зазноба покажет класс!

Люда победоносно взглянула на притихшего в сторонке Мишу, решительно направилась к гусенице трактора, который стоял тут же, прямо возле Шоу. Мужики толпой двинулись следом, на ходу отпуская шуточки и предвкушая, как Людка опозорится на виду у всех.

Она лихо взобралась в кабину, уселась на сиденье и с силой выжала тяжёлую педаль сцепления. Прибавила газа. Старый дизель сердито зарычал, выплюнув в небо плотное облако сизого дыма. Люда уверенно, хоть и с явным натугом, потянула на себя рычаг, приподнимая широкий отвал над землёй.

– Ну давай, Людка, покажи класс! – закричал сварщик.

Бульдозер тронулся. Под удивлённые возгласы ремонтной бригады Люда проехала по площадке и даже развернулась. Поняв, что упрямый трактор её слушается, она плавно выключила скорость и с улыбкой заглушила двигатель.

Она легко спрыгнула с гусеницы, поправила яркую косынку и победоносно посмотрела на Петровича:

– Ну что, мастер? Могу работать? Спорили по-честному, при свидетелях.

– Молодец, Людка, умеешь работать! – ответил с улыбкой мастер, стягивая засаленную кепку. – Прямо скажу, умыла ты меня перед мужиками. Но Носова допустить на охрану Шоу я всё равно не могу, хоть ты тут задом наперёд на тракторе катайся.

Люда поджала губы:

– Это ещё почему, Петрович? Договор дороже золота! На Косой Речке честное слово не жидкий бетон, чтобы расползаться!

– А потому, девушка, что здесь не цирк, – резонно и строго ответил Петрович, загибая пальцы. – Во-первых, пистолет за тобой официально закреплен. Ты ему дать не можешь по всем инструкциям – это уголовщина чистой воды! Случись что, за незаконную передачу оружия меня первого прокурор по головке не погладит. А во-вторых, на секретном объекте охранник назначается отделением милиции, а не по желанию испуганной девчонки! Мишка твой – студент гражданский, у него ни допуска, ни присяги.

Мужики притихли, понимая, что против грозных инструкций милиции даже мастер бессилен. Люда на секунду растерялась, но упрямый уральский характер так просто сдаваться не собирался. Она хитро посмотрела на Петровича, и на её губах снова расцвела озорная улыбка:

– Оружие я Носову передавать и не думала, пистолет при мне останется, на боевом посту под подушкой. И в табеле дежурств пускай моя фамилия стоит, раз твоему отделению милиции так спокойнее! Но сидеть караулом внутри новой колючей проволоки мне врач после стресса запретил! Так что пускай Миша официально дежурит… снаружи! Трактор после смены прямо у забора Шоу с соляркой и маслом сторожит. А то вдруг косолапый вернётся трактор разворотит. Вот Носов и будет всю ночь вокруг Шоу ходить, вёдрами греметь, медведей пугать да колючую твою проволоку проверять! А если мне в избушке совсем страшно станет – я в открытое окошко крикну, у него слух молодой, столичный, сразу прибежит! Ну что, скажешь, на охрану трактора тоже допуск от начальника милиции нужен?

Мужики за спиной Петровича снова дружно прыснули со смеху:

– Ай да Людка! На ходу подмётки рвёт! И закон соблюла, и парня при Шоу оставила!

Петрович только рукой махнул, понимая, что девка его окончательно переиграла:

– Тьфу на тебя, девка! Настоящая лиса уральская. Ну, ладно, пошутили, хватит. Всем на работу по своим местам. А тебе, Людка, за твою смелость, что медведя не испугалась, дверь закрыла, сигнал дала вовремя, выписываю тебе премию и в приказе от управления будет тебе благодарность от управления ГОКа. Сегодня документы подготовлю и передам через рацию.

Люда, услышав про премию, озорно и залихватски притопнула резиновым сапогом, вытянулась во фрунт перед ошарашенным мастером и звонко, на весь голос отчеканила:

– Рада стараться, товарищ начальник! Заодно и план по добыче золота перевыполним! Раз закон на вашей стороне, Петрович, так и быть – остаюсь на боевом посту! Но пистолет, чур, под подушкой, а мой верный «московский талисман» пускай на ГСМ сторожевые круги нарезает. Будем нести службу по-товарищески!

Она победоносно крутанула васильковым подолом платья и, озорно подмигнув пунцовому от смущения Мише, упорхнула в избушку – заваривать самый крепкий брусничный чай для своего нового ночного караула.

Конец июня выдался на редкость солнечным и жарким. Над широкой долиной Косой Речки стояло прозрачное марево, а каменистые склоны сопок, свободные от утреннего тумана, отчётливо просматривались до самых вершин. Тонкие лиственницы прикрыли распадки.

В этот день на Косой Речке ждали борт. Когда в высоком синем небе послышался знакомый, натужный рокот, прилетел вертолёт – рейсовый МИ-8. Подминая под себя тундровую траву, он тяжело заложил вираж и сел на узкую галечную косу. К вертолётной площадке, поднимая клубы пыли, сразу подкатила бортовая машина ЗИЛ, предназначенная для развозки грузов. На площадке борт уже встречали: горный мастер Петрович и несколько рабочих ремонтной бригады.

Как только распахнулась боковая дверь, из вертолёта вышла Клавдия Токарева – старший маркшейдер прииска Весенний. За ней, бережно прижимая к себе тяжёлые кожаные сумки с ведомостями и документами, на чукотскую гальку спустились бухгалтер и кассир. Прилёт такого десанта означал только одно: на дальний участок наконец-то доставили долгожданный расчёт за прошлый месяц. Шумно началась выгрузка продуктов, мешков с мукой и ящиков с тушёнкой, которые рабочие слаженно перекидывали из вертолётного люка прямо в кузов ЗИЛа.

Клава спрыгнула на землю, с нивелиром и штативом. Мастер шагнул навстречу и виновато развёл руками, указывая на урчащий неподалёку грузовик:

– Здорово, Клавдия Николаевна! С прибытием на Косую Речку. Ты уж извини, к сожалению, у нас нет легковой машины. Хотите, залезайте кто в кузов, а кто в кабину.

Клава окинула взглядом каменистую дорогу, задорно улыбнулась и махнула рукой:

– Привет, Петрович! Да брось ты, какая кабина в такой день? Солнце-то какое! Я пойду пешком, тут всего пятьсот метров, ноги разомну после часа грохота в небе.

А вот бухгалтер и кассир испытывать судьбу на тундровой жаре не захотели. Они шумно вздохнули, с облегчением сели в кабину ЗИЛа и, потеснившись на узком сиденье, выглянули из кабины:

– Давай сюда свои приборы, Клава.

Грузовик, окутав площадку клубами пыли, уехал. По каменистой дороге Клава Николаевна пошла вместе с мастером Петровичем.

– Ну, веди, Петрович, показывай свои просторы, – бодро сказала она, шагая в такт его широким шагам. – Рассказывай, как тут у вас дела на Косой Речке. Слышала, отвалы толкать некому?

Петрович ухмыльнулся в усы, косясь на её ладную фигуру:

– Да уж, некому было. Григорий уехал, хорошо бульдозериста прислали, правда, практикант, но вкалывает, пока Гришка в деревне крышу латает. Жилы рвёт парень, но план держит.

Клава промолчала, но тепло улыбнулась про себя.

Петрович привёл её прямиком в приисковую столовую. Так как конторы в посёлке не было, всех гостей из Весеннего принимали вначале в столовой.

На столе гостей ждало настоящее таёжное изобилие: исходила паром богатая уха из хариуса, пойманного в местных ручьях, на огромном блюде дымилось сочное мясо дикого оленя, а рядом высилась гора румяных, пышущих жаром пирожков.

Поварихи чинно и молча расставили тарелки перед начальством и сразу ушли на кухню, оставив за столом только Петровича, Клаву, бухгалтера, кассира и Люду с Шоу, которая прибежала встретить подругу.

– Ну, девчата, налегайте с дороги, – Петрович задорно крякнул и поднял рюмку с водкой. – У нас на Косой Речке всё попростецки, зато на убой. Клавдия Николаевна, ты к нам надолго в этот раз?

– Дня на три, Петрович, не меньше, – ответила Клава, с удовольствием делая глоток ароматной крепкой настойки из брусники. – Пока всю вашу вскрышу не перемеряю, объёмы по полигонам не сниму – не улечу. Как раз хочу расспросить вас, как посёлок живёт. Я ведь Косую Речку только по зимнику помню. Январь, мороз за сорок, тундра белая, глухая, сопки мёртвые стоят, и ветер на лету примораживает. Всё серое, ледяное, только фары тракторов во тьме светят. А сейчас? Глянула в окно вертолёта – марево стоит, сопки зелёные. Живая земля! Даже не верится, что это то же самое место.

– Земля-то живая, да только дичает природа от такой жары, – Петрович хмуро ухмыльнулся, покрутив в пальцах ложку. – По рации, чай, слышала, какие у нас тут боевые действия развернулись? Объект Шоу чуть косолапый не экспроприировал.

– Слышала, конечно! Только об этом и разговоры, – Клава с улыбкой повернулась к Люде. – Людмила, ну расскажи, как ты умудрилась от хозяина тайги отбиться? Нам передали, что директор ГОКа тебе за отвагу уже личную премию и благодарность в приказ внёс. Весь Весенний гудит!

Люда озорно прищурилась, поправила волосы и шутливо-заносчиво вскинула подбородок:

– А то, Клава! Пусть знают наших. Медведь, видать, на запах моих блинов шёл, думал, я ему их на блюдечке вынесу. Стал дверь когтями рвать, обшивку в щепки! Ну я не растерялась, пистолет схватила – и как дам салют в окно! Сигнализацию, так сказать, обеспечила. Собаки налетели, Петрович с ружьём прибежал. Косолапый теперь, небось, до самого Певека без оглядки бежит.

Петрович только покачал головой, пряча улыбку в усы:

– Смелая-то она смелая, да только вчера мне всю ремонтную бригаду парализовала. Прибежала: «Боюсь, дежурить не буду, у меня стресс, Гришка меня всегда в испуге подменял!» Еле успокоили, окружили её Шоу двойным кольцом колючки, столбы новые вне плана поставили.

Клава Николаевна весело рассмеялась, слушая этот живой шутливый разговор. О том, кто именно помогал Люде открывать заклинившую форточку в ту душную ночь и кого Люда в итоге хитростью определила дежурить «снаружи» калитки для охраны трактора, за столом Клаве пока никто говорить не стал.

Отобедав и обсудив последние новости, женщины начали собираться. Поскольку отдельной гостиницы на участке не было, встал вопрос о ночлеге.

– Клава, а чего ты думать будешь, где примоститься? – Люда озорно толкнула подругу плечом и заговорщически подмигнула. – Общежитие наше, конечно, длинное, шумное, но у меня в самой серединке тихо, уютно, и соседи семейные. Обустроимся в лучшем виде, чаю по вечерам попьём, поболтаем обо всём!

– Ой, Людочка, спасибо! Это самый лучший вариант, – обрадовалась Клава Николаевна, поднимаясь из-за стола. – А то я уже думала, придётся мне где-нибудь в каптёрке среди нивелира устраиваться.

Уже почти месяц Виталий Павленко и Александр Горошников вкалывали на новом полигоне. Лето на Чукотке короткое, но жаркое, как дыхание зверя. Снег сошёл, тундра набухла влагой, и над разрезом стоял густой, тяжёлый запах развороченной земли. Бульдозеры только-только закончили планировать площадь под будущую разработку песков, переместив верхний торф далеко за пределы участка, и теперь для студентов настало самое тяжёлое время – время труб.

На Косой Речке полным ходом шла подготовка к следующей весне: здесь заранее монтировали систему гидрооттайки мерзлоты. Длинные плети труб, густо измазанные чёрной заводской смазкой и пахнущие чистым металлом, привозили с базы на тракторных санях-волокушах и сваливали хаотичными грудами у самого края полигона. От насосной станции, установленной у реки, рабочие начали тянуть главную напорную магистраль.

Местная бригада работяг встретила столичных практикантов дружным, оглушительным хохотом и градом приисковых подковырок.

– О, гляди, Петрович подмогу прислал из самой московской академии! – задорно крикнул усатый сварщик, лихо сдвигая на лоб защитную маску. – Ну что, инженеры, в своих зачётках вы трубы на картинках рисовали? А ну, хватай в охапку эту железяку, покажем вам настоящую чукотскую практику!

Рабочие вовсю подшучивали над неловкими поначалу движениями парней, но долго раскачиваться не дали. Тяжёлые трубы приходилось катать вручную, по колено в топкой, скользкой тундровой грязи. Чтобы многокилометровые стальные стволы мгновенно не утонули в зыбком болоте, Виталий и Сашка, обливаясь потом и на ходу отмахиваясь от злой мошки, споро подкладывали под них толстые деревянные чурки.

Рядом вовсю кипело дело: сварщики с глухим шипением варили стыки, ослепительные искры летели прямо на мокрую землю, вспыхивали и мгновенно гасли. На сложных поворотах, где варить запрещалось, мужики ставили массивные фланцы, с натугом свинчивали их болтами, наматывали паклю и густо промазывали ядовито-красным суриком.

Стальная магистраль только начинала свой путь через разрез, но уже медленно разветвлялась, напоминая реку в дельте. От неё в стороны уходили первые распределительные гребенки – короткие толстые отводы с вентилями. К ним рабочие крепили хомутами резиновые шланги, подключая систему к гидроиглам, которые острыми штырями уже торчали из мёрзлой земли. Вокруг звенели ключи, хлопали тяжёлые кувалды, рабочие весело перекликались, а бесконечное чукотское солнце полярного дня висело над сопками, как огромный жёлтый глаз.

Ровно в полдень прекратилось сверкание сварки, и над развороченной тундрой повисла непривычная тишина. К краю разреза подкатил бортовой ГАЗ-66 – привезли обед.

Бригада устроилась в дощатом брусчатом балке-бытовке, где отчаянно пахло мазутом, соляркой и махоркой. Из термосов по куксам разлили горячий приисковый обед: наваристый сытный борщ, дымящуюся разваристую картошку с жареной рыбой и сладкий сухофруктовый компот. За главного в бытовке был усатый сварщик дядя Коля, мужик тёртый, колымской ещё закалки, а рядом шумно стучал ложкой молодой мониторщик Петька. Гоша Павленко и Виталик Горошников, содрав с натруженных ладоней рукавицы, устало потянулись к еде.

– Ну что, академики, – весело прищурился дядя Коля, прихлёбывая борщ. – Ручки-то после московских перьев не отваливаются? Это вам не чертежи чертить, тут чукотская мерзлота, она быстро дурь из головы выветривает.

– Нормально, дядя Коля, – утирая лоб, отозвался Гоша. Глаза его за стёклами интеллигентных очков азартно блеснули. – К физическому труду мы привычные. Нас другие проблемы беспокоят. Вот вы тут вкалываете сутками, план ГОКу даёте! А куда золото идёт? В Политбюро? Кремлёвским старцам на персональные дачи?

Бытовка притихла. Петька-мониторщик даже кусок рыбы до рта не донёс. Мужики на прииске про политику думать не привыкли – их волновали наряды, премия да чтоб завоз по зимнику не опоздал. А тут студент такие речи толкает.

– Ты, парень, язык-то прикуси, – хмуро буркнул дядя Коля, косясь на открытую дверь. – Нашёл время про Кремль рассуждать.

– А чего молчать-то? – горячо воскликнул Гоша, подавшись вперёд. – Вы посмотрите, что в стране делается! Застой! В Москве за колбасой километровые очереди, а они там ордена друг другу вешают. Мы у себя в институте программу манифеста разработали: нужно ломать эту партийную номенклатуру, возвращать власть рабочим советам!

Мужики слушали молодого революционера с открытыми ртами. Дядя Коля с удивлением посмотрел на Горошникова:

– Твой кореш чаем с багульником не травился часом? Брежнева он снимать собрался…

Павленко, чувствуя внимание, принялся приводить свои доводы, стараясь убедить суровых работяг, которые раньше вообще ни о какой политике не задумывались:

– Да вы сами подумайте! Вот Чукотка. Край богатейший, золото гребёте тоннами! А снабжение? Радио еле ловит, дорог летом нет, всё только вертолётами!

Мужики переглянулись.

Дядя Коля налил себе компоту и почесал затылок. – Но ты, Жора, про революцию свою в Москве рассказывай. У нас тут на Чукотке своя политика, попроще. Вот помню, в прошлый сезон…

И бытовка взорвалась хохотом – мужики принялись наперебой вспоминать смешные случаи из приисковой жизни, начисто сбивая революционный пафос студента.

– Да, политика штука тонкая, – ухмыльнулся Петька-мониторщик. – У нас тут Гришка в позапрошлом году тоже «переворот» устроил. Напился по весне вдрызг, залез на цистерну с соляркой и кричит: «Объявляю Косую Речку независимой республикой, а себя – верховным атаманом!» Так Петрович его даже бить не стал – просто магнето в пускаче снял. Чтобы Гришка трактор не завел и не поехал в Весенний и там качать права. Гришка три дня вокруг Шоу ходил и на свой трактор смотрел, пока не протрезвел. Вот и вся революция.

– Или вон случай был, – подхватил дядя Коля, давясь смехом от картошки. – Привезли по зимнику ящик дефицитного чешского пива для начальства. Ну, наши орлы на складе его перепрятали, а вместо пива в бутылки обычной речной воды налили, суриком пробки залили и запечатали. Приезжает комиссия из Билибино, проверяющие важные, в каракулевых шапках. Открывают с помпой бутылку, пьют – а там Косая Речка в чистом виде! Петрович тогда так орал, что у него по-мужицки говоря, даже шрам покраснел. Но ничего, написали, как «усушка при транспортировке».

Павленко только вздохнул, допивая компот и понимая, что суровую чукотскую реальность московскими манифестами так просто не пронять. Мужики добродушно похлопали парней по плечам, обед подошёл к концу, и бригада снова потянулась к шлангам и трубам. Полярное солнце продолжало жарить полигон, а стальная магистраль гидрооттайки медленно продвигалась вперёд.

Вечером, когда Михаил заглушил трактор, на площадке у Шоу наконец-то воцарилась относительная тишина. Уставший за смену парень вылез из кабины, бросил в кабину замасленную куртку и устало вытер лоб ладонью. В этот момент к нему подошёл мастер и сказал:

– Завтра на отвалах будут сниматься объёмы. Ты помоги маркшейдеру Клавдии Николаевне, подержи рейку и что она попросит. Понял? Она баба строгая, из управления, спуску не даст.

– Ладно, – коротко ответил Михаил, а у самого внутри всё перевернулось. Значит, прилетела!

На следующее утро Клавдия поехала на дальний участок разреза. ЗИЛ остановился у самой кромки верхней террасы, и маркшейдер уверенно шагнула из кабины прямо под палящее чукотское солнце.

Выйдя к обрыву, сверху она увидела огромный котлован. Картина впечатляла своим суровым промышленным размахом: на дне разреза копошились два бульдозера, толкая жидкую землю к вашгерду, а мониторщик направлял тугую, яростную струю монитора, которая размывала породу. От бушующей водяной лавины, рёва тракторов и грохота камней стоял сильный шум, заполнявший всю окрестность.

Со штативом с нивелиром на плече и с рейкой в другой руке Клава пошла по нетронутому разработками мху. Она уверенно дошла до песчаных отвалов, стала у самого края и замерла. Смотрела, как бульдозер, лязгая гусеницами, медленно скатывался по дорожке вниз.

Возле Клавы бульдозер остановился. Убавив газ до холостых оборотов, Миша, высокий, широкоплечий, со смуглым от загара лицом, спрыгнул с гусеницы и широко улыбнулся:

– Ну здравствуй, Клава. Петрович приказал во всём помогать и рейку держать.

Клава весело рассмеялась:

– Здравствуй, Миша! Вот уж не думала, что мастер пришлёт мне в помощники москвича. Рада я, Мишка. Очень рада, что Чукотка нас всё-таки свела. Помнишь, как на сопках у ручья Петер, мы с тобой ходили по профилям. Я с нивелиром, а ты с рейкой. Как давно это было.

Миша шагнул было к ней, но Клава уже опустила штатив на песок – не отстраняясь, а просто потому, что руки сами знали, что делать. Она раскручивала ножки и краем глаза следила, как он подходит: широкий, лёгкий, будто и не было этих лет. Хотелось бросить всё и обнять его. Но сначала – работа. Она улыбнулась этой своей привычке и подняла голову.

– Ну что, столичный инженер, – сказала она тепло, – начнём. Репер у дорожки. Ставь рейку туда.

Он кивнул и пошёл. Она смотрела ему в спину и долго не опускала глаза. Потом тряхнула головой, приникла к окуляру. В трубе Миша был далеко и вверх ногами, маленький, как в перевёрнутом воспоминании. Она поймала чёрную полосу рейки, прочитала отсчёт, записала. И только тогда поняла, что он улыбается – широко, как девчонка.

– Есть задний, – сказала она. – Теперь на бровку.

Миша пошёл по краю отвала. Песок осыпался под сапогами, тянулся вниз тонкими струйками. Клава вела его трубой, как нитью. Вот он остановился, поднял рейку, глянул в её сторону – и подмигнул. Она махнула рукой: мол, не отвлекайся. Но внутри что-то тёплое перевернулось.

– Дальше на верхнюю площадку, – скомандовала она, и голос вышел мягче, чем ей хотелось.

Он пошёл. Она снова поймала его в окуляр. Вблизи, в перевёрнутом мире, его лицо было совсем рядом – можно было разглядеть, как он щурится от ветра, как улыбается уголком губ. Но стоило оторваться от трубы, чтобы записать цифру, как он снова становился далёким. Клава вздохнула. Штатив стоял твёрдо, как сторож, и не давал ей шагнуть к нему. Деревянная рейка в руках Миши тоже была между ними – немая, бесчувственная, она разделяла их вернее любых метров.

– Миша, вертикально! – крикнула она, но без строгости, а будто напоминая о чём-то своём.

– Держу! – донеслось с отвала.

Она видела, как он поправил рейку, как глянул в её сторону – проверяя, не сердится ли. И в этом движении было столько знакомого, что у Клавы защемило под рёбрами. На Петере он так же поправлял рейку, и она так же кричала ему, и они так же были врозь – она у нивелира, он у рейки. Тогда это казалось обычным. Теперь – почти невыносимым.

Они прошли ещё несколько точек. Клава читала, записывала, переносила станцию. Миша терпеливо переставлял рейку, иногда оборачивался, и тогда их взгляды встречались. Ни он, ни она не говорили ничего лишнего. Только цифры, только «выше», «ниже», «на перегиб». Но в этих коротких взглядах было больше, чем во всех отсчётах.

Наконец Клава закрыла журнал.

– Всё, – сказала она. – На сегодня хватит.

Миша подошёл, воткнул рейку в песок. Они стояли рядом, и теперь между ними не было ни трубы, ни штатива, ни расстояния. Только тёплый ветер с моря и усталость, которая делала их ближе.

– Ты одна живёшь? – тихо сказал Миша.

– Да, – ответила Клава.

Он посмотрел на неё, и она не отвела глаз.

– Ну, пошли, – сказала она, сняв нивелир. – Вечером объёмы посчитаю. А ты, если хочешь, поможешь. Вдвоём быстрее.

– Хочу, – сказал Миша.

Миша вскинул штатив и рейку на плечи. И они пошли по нетронутому мху рядом – не спеша, как будто впереди у них было всё время мира. Штатив и рейка покачивались в такт шагам, деревянные, бесчувственные, но теперь уже никто не мог их разделить.

Они шагали по мягкому тундровому мху, и Клава негромко запела песню, где были слова про родную деревню, про тишину деревянных улочек и далёкие дома. Её голос, чистый и звенящий, плыл над притихшим разрезом, заставляя Мишу затаить дыхание.

Когда мелодия затихла, Миша спросил Клаву:

– Клав… А почему ты всё-таки уехала из Туруханска? Ведь там родители, дом.

Клава остановилась, пристально и внимательно взглянула на него. Ещё в столовой озорная Люда успела похвастаться ей, что Миша ей в избушке окошко открыл. Расспрашивать Мишу подробнее Клаве не позволяла гордость. И всё же она, будучи на пять лет старше, невольно ловила каждое его движение, пытаясь разглядеть, не зацепила ли его мимолётная девичья озорливость Люды.

– В Туруханске тесно стало, Миш, – тихо ответила она, не сводя с него испытывающего взора. – Дома хорошо, да только характер мой таёжный никуда не денешь. Мне просторы нужны. И люди… надёжные. Без лукавства. Ты вот, Носов, я гляжу, парень отзывчивый. Всем на прииске готов помочь. Слышала, хозяйка Шоу, Людмила, от тебя в полном восторге.

Миша, почувствовав в её голосе скрытую шпильку, растерялся и мгновенно залился густым, мальчишеским румянцем:

– Клав, да ты что… Какая там симпатия! У неё просто рама от сырости разбухла, дышать в избушке нечем было, вот она и попросила форточку поддеть. Я зашёл, ножом косяк ковырнул, воздух пошёл – и я сразу ушёл! А потом этот медведь припёрся.

Клава внимательно смотрела, как он краснеет, как забавно волнуется, стараясь подобрать слова. Этот его испуганный, до боли знакомый честный взгляд выдавал парня с головой. Клава сразу отгадала, что никакой симпатии к Люде у него нет и в помине – Люда просто озорно закрутила интригу.

Затаённая обида вмиг растаяла. Клава легко рассмеялась, и на её лице проступили те самые задорные веснушки.

– Ладно тебе, колымский мишка, не оправдывайся, – Клава лукаво прищурилась, забирая у него штатив и рейку. – Я же вижу, что зачётка у тебя чистая. Люда девка весёлая, пошутить любит, но смотри у меня, Носов! Если я вечером приду к вам в барак, а ты вместо помощи расчётов окажешься под чужим окошком…

Миша со счастливым облегчением улыбнулся и не дал ей закончить слова, какое наказание его ждало:

– Не окажусь, Клав.

Клава легко вскочила на подножку, помахала ему рукой на прощание, и машина уехала, оставив Мишу стоять посреди мха и шума от горных работ.

Над крыльцом кузницы плыл густой махорочный дым, смешиваясь с горьковатым запахом окалины и остывающего металла. Молодой сварщик Серёга, откинув на затылок защитную маску со светлым стеклом, шумно выдохнул и похлопал рукавицей по колену. У его ног, положив крупную умную голову на скрещенные лапы, лежала немецкая овчарка Чара. Её чуткие уши то и дело вздрагивали, ловя каждое слово. Она действительно внимательно следила за разговорами и как-то по-своему, по-собачьи понимала слова мужиков. Осенью на тундровых озёрах она была незаменимым и самым надёжным спутником на охоте – бесстрашно прыгала в ледяную жижу и доставала подстреленных уток и тяжёлых гусей из болот. Но сейчас, летом, у Чары была другая, не менее важная приисковая служба. Она несла важнейшую службу на Косой Речке, превращаясь из охотничьей собаки в чуткого приискового часового всего посёлка. Она за сотни метров чуяла  крадущихся к жилью медведей и лаем предупреждала жителей поселка по ночам.

На улице вовсю проводились сварочные работы – натужно ревел сварочный аппарат, мужики на совесть ремонтировали трубы системы отопления. Зима на Чукотке нагрянет внезапно, суровая, за сорок градусов с ледяным ветром, и нельзя было допустить аварии, прорыва магистрали. Проглядишь свищ – и весь посёлок замёрзнет в один день.

Миша подошёл ближе к ремонтникам.

– Серёга, подсоби, – Миша с глухим стуком опустил на гальку ржавые боковины капота с глубокими продольными трещинами, которые могли попросту развалиться на части, если их в таком виде закрепить на двигателе. – Надо их приварить. А то сейчас сушь стоит, марево, радиатор вмиг тундровым мусором забивается.

Серёга, не поднимаясь с деревянного ящика, пнул ногой погнутый металл:

– Гришка бросил на траву, а москвич собирает. Ладно, клади к верстаку, сейчас швы зачистим, фаски снимем и прихватим намертво электродом, до зимы прослужит. А ты, я гляжу, времени на Косой Речке зря не теряешь. Людка-то блинчиками тебя кормит? Весь посёлок шепчется, что ты у неё ночным караульным устроился.

Миша мгновенно залился густым, мальчишеским румянцем и, чтобы сбить волну приисковых подначек, торопливо отмахнулся:

– Да ну вас с вашими блинчиками…

Чара вдруг резко вскинула голову, залаяла, оборвав ворчливый говор рабочих. Её ноздри чутко затрепетали, словно поймав из слов в воздухе знакомый лёгкий запах, тех самых свежих блинов, которыми её вчера тайком подкармливала Люда.

Мужики обернулись. Мимо кузницы шла Клавдия Николаевна. На её белой кофте ярко играли лучи незаходящего летнего солнца.

– Ну что, ремонтники, все трубы проверили? – звонко и с улыбкой спросила она, останавливаясь у мастерской. – Миша, а я тебя по всему посёлку ищу. Пойдём, проводишь меня.

Миша торопливо откланялся, оставив капот у верстака, и пошёл рядом с Клавой к перекрестку дорог, где стояла грузовая машина.

– Я сегодня поеду на полигон. Надо изучить чертежи и лично сравнить, как правильно идёт установка труб на гидрооттайке. Вечером приходи к нам в барак. Посидим и повспоминаем наши юные годы, ручей Петер, Колыму… Помнишь, как у костра сидели?

Миша заворожённо посмотрел на её задорные веснушки, чувствуя, как суровые чукотские будни отступают перед этим чистым, звенящим голосом:

– Помню, Клав. До единого слова помню. Приду обязательно после смены.

Миша долго стоял у каменистой бровки дороги, провожая взглядом удаляющийся грузовик, пока тот окончательно не скрылся за старыми отвалами. Радость от встречи медленно осела, как поднятая колёсами ЗИЛа дорожная пыль, оставив в душе тупую, давящую тяжесть.

Парень медленно повернулся к своему бульдозеру. Т-100 тарахтел на холостых оборотах, мелко подрагивая всем своим угловатым железным телом. Миша поднялся в кабину, взялся за рычаги, но работать больше не мог – перед глазами стояло лицо Клавы, её строгий, проницательный взгляд.

Двенадцать лет назад на ручье Петере они были просто беспечными студентами. Им казалось, что вся жизнь – это бесконечная таёжная романтика, песни под гитару и короткие маршруты по прорубленным просекам. Но сейчас им обоим было далеко не по двадцать. Клава стала старшим маркшейдером управления, женщиной с жёстким характером и опытом, которая закрепилась здесь, на Чукотке. А он – всего лишь практикант, накрепко связанный обязательствами с Колымой.

«Верхний Ат-Урях…» – мысленно сказал Миша, и у него пересохло в горле. Предприятие, давшее ему направление в институт, платило ему стипендию все эти годы, ждало его назад. По советским законам это была не просто бумага – это был долг, который нужно отработать до последнего дня. Отрезать себя от Колымы и вольно остаться на Чукотке, потому что здесь, среди болот, он встретил свою прошлую любовь, было невозможно. Клава это понимала не хуже него. Их двенадцать лет глухого молчания, за которые они не написали друг другу ни строчки, не могли раствориться за один час маркшейдерской съёмки. Слишком много взрослой, трудной жизни легло между ними.

Миша резко выжал сцепление, прибавил газа до упора, заставляя двигатель взреветь, и с ожесточением опустил нож-отвал. Т-100 натужно заскрипел, металл содрогнулся от колоссального напряжения. Носов стиснул зубы. Ему нужно было толкать эти кубы грунта вверх, заглушать напряженной работой мысли, которые разрывали голову. Мечты о совместном будущем казались сейчас такими же невзрачными и топорными, как этот ветеран шестидесятых годов, на котором он рвал жилы.

После смены привёл себя в порядок и вошёл в длинный деревянный барак общежития. В самой середине барака, в маленькой Людкиной комнатке, было непривычно тихо. Электрическая духовка уже остыла, но воздух всё ещё хранил сладкий аромат выпечки. На столе, накрытом скатертью, исходил паром пузатый чайник, стояла нетронутая бутылка шампанского и тарелка с пирожками. Клава сидела у широко распахнутого окна, задумчиво перебирая маркшейдерские кальки. Люда хлопотала у полки, но её всегдашняя озорная весёлость куда-то испарилась – уральская девчонка безошибочно почувствовала ту натянутую, звенящую струну, что возникла между её гостями.

– Ну, заходи, Носов, садись, – негромко, без прежних подковырок сказала Люда, пододвигая ему табурет. – Чай как раз заварился.

Миша неловко примостился у края стола, стараясь не задеть плечом Клаву. Они сидели так близко, что он чувствовал тепло её тела, но расстояние между ними сейчас казалось больше, чем все сотни километров от Колымы до Билибино.

– Объёмы я по твоим отвалам свела, Михаил, – ровным, сухим голосом произнесла Клава, не поднимая глаз от чертежа. – Всё сошлось. Работаешь ты чисто, Петрович доволен. ГОК твои кубы засчитает.

– Спасибо, Клавдия Николаевна, – так же официально, через силу ответил Миша.

Люда вздохнула, поставила кружки и, сославшись на то, что ей нужно «сбегать к Серёге в кузницу и Чару накормить», быстро накинула телогрейку и ушла, мягко прикрыв за собой дверь.

Они остались вдвоём. Чукотское солнце, которое светило всю ночь, заливало тесную комнатку багровым, тревожным светом.

– Миш… – Клава наконец отложила карандаш и подняла на него свои серые, полные усталости глаза. В них больше не было маркшейдерской строгости – только глухая, взрослая растерянность. – Зачем ты спросил про Туруханск? Зачем растравил всё? Мы ведь двенадцать лет жили каждый своей жизнью. Ты в Москве учился, инженером вон становишься. А у меня… у меня своя колея. Я ведь старше тебя, Мишка. На целых пять лет старше. Когда мы на Петере стояли, это не казалось важным, а сейчас… Жизнь-то у нас разная.

Миша сжал свои крупные, мозолистые ладони в кулаки, чувствуя, как внутри закипает глухая обида вперемешку с нежностью:

– А разве годы что-то меняют, Клав? Я в Москве только о нашем ручье и думал. И институт этот горный выбрал, надеялся, что закончу институт, буду ездить в командировки по России, чтобы про тебя… чтобы просто узнать, где ты.

– Узнал? – Клава грустно улыбнулась, качнув головой. – Узнал. Только легче нам от этого не стало. Твоё направление в Верхний Ат-Урях – это не шутки, Носов. Тебя министерство туда на три года после диплома привяжет, и никакой перевод из Билибино они не подпишут – на Колыме дражные механики в дефиците. А я отсюда уехать не могу, у меня здесь отдел, ведомости, планы. Мечтать-то мы можем, Миш… Только Чукотка – край жёсткий. Она романтиков быстро на землю опускает.

Она протянула руку и на секунду, совсем легко, коснулась его жёстких пальцев. Это прикосновение обожгло Мишу сильнее, чем раскалённый металл в кузнице. Они смотрели друг на друга сквозь двенадцать лет тишины, понимая, что их судьбы связались снова, но эта связь будет трудной, долгой и потребует от них совсем не студенческого мужества.

– Я буду писать, – глухо сказал Миша. – Каждую неделю. И приеду, как только смогу.

– Я буду ждать, – просто ответила Клава.

И в этом коротком обмене словами было больше смысла, чем в любых клятвах.

 

Глава 3. Хозяева и призраки

 

Прошло почти полвека.

Государственные прииски-гиганты навсегда исчезли, как и плановые шесть тонн. Посёлок Весенний на Чукотке превратился в призрак, а Бурхала, что лежала за сопками, полностью опустела – от прежних крепких деревянных домов местных жителей почти ничего не осталось, их давно разобрали на брёвна. Ручей Петер всё так же катил свои ледяные воды мимо осевших шахтных выработок и старых серых насыпей, но советский геологический мир растворился в истории, уступив место новой, жёсткой реальности две тысячи двадцать шестого года.

Природа здесь тоже словно затаила обиду. Из-за климатических сдвигов июнь больше не баловал прохладой и изобилием: весна теперь приходила аномально рано, начисто высушивая мари. Летние лесные пожары затягивали горизонт едкой сизой дымкой. Тайга пустовала – кедровый орех не уродился, былая весенняя брусника больше не укрывала склоны, сгорая на корню под горячими суховеями. Вековые великаны-лиственницы были срублены и сама терраса целиком перемыта вдоль и поперёк. Долина напоминала лунный пейзаж. Никто не занимался рекультивацией и восстановлением природы.

Теперь золото на ручье добывают редкие старательские артели. Бесправные, зажатые в тиски строгих законов, они заезжают сюда короткими вахтами. Молодой старатель Денис, приехавший на Колыму из Новосибирска, и его напарник Сашка из Иркутска разбили свою временную базу – вагончики и дизель-генератор – прямо у подножия разрушенных колымских скелетов-поселков.

Денис – парень тридцати лет, с короткой армейской стрижкой и цепким, расчётливым взглядом холодных голубых глаз. Его лицо было бледным, «городским», несмотря на вахты, а на лбу уже залегла глубокая складка человека, привыкшего постоянно считать деньги и риски. Денис был прагматиком до мозга костей: резкий в суждениях, циничный, он не верил в таёжную романтику и приехал сюда исключительно за рублём, воспринимая Колыму как рабочую площадку, которую нужно выжать и уехать.

Его напарник Сашка выглядел иначе. Плотный, коренастый, с широким добродушным лицом, заросшим густой рыжеватой щетиной. Его уши были слегка отморожены в прошлых зимах, а на щеке темнел старый шрам от лопнувшего троса. По характеру Сашка был проще и трусливее напарника. Когда за тонкой стеной вагончика раздавался тяжёлый шаг обнаглевшего медведя, Сашка бледнел, его крупные руки начинали мелко дрожать, и он судорожно хватался за телефон, чтобы в очередной раз в панике набирать Охотнадзор. В его глазах не было злости Дениса – только глухая растерянность человека, оказавшегося один на один с озлобленной, разрушенной природой.

О старой фляге с самородками они даже не слышали – им бы урвать свой план по лицензии, перемывая сто раз старые эфельные хвосты. Вместо уютных скамеек и песен под гитару у них были безликие пластиковые канистры, а дизель монотонно гудел, заглушая когда-то чистые звуки природы.

Окружающий мир вокруг них стал чужим и злым. Изголодавшиеся из-за неурожая в тайге медведи массово покинули глухие распадки. Выросшие на современных помойках, привыкшие к лёгкой еде от туристов на трассе, нынешние хищники полностью потеряли страх. Медведицы больше не уводили медвежат подальше в ольховник, оберегая их от человека. Напротив, они сами вели подросший молодняк к человеческому жилью в поисках отбросов. Денис и Сашка уже дважды вызывали Охотнадзор: огромный медведь средь бела дня ломал обшивку их продовольственного склада, не реагируя на крики и стук вёдер. Медведи шли к базам старателей как хозяева, агрессивно требуя пропитания.

В посёлке Ягодное на крыльцо своего дома вышел седой, крепкий старик. Тот самый Васька, которого когда-то в молодости вмял в землю медведь в Бурхале. Теперь у него в руках был тяжёлый импортный карабин с мощной, дорогой оптикой.

Время превратило лихого черноволосого парня в жёсткого, глухого к чужим эмоциям старика. Его голова была белой как снег, а некогда смуглое лицо превратилось в дубленую маску с резкими, глубокими бороздами морщин. Старые рёбра, сломанные медведем почти полвека назад, заставили его слегка сутулиться, но в его фигуре по-прежнему чувствовалась пугающая, стальная сила. Взгляд его выцветших, некогда карих глаз стал ледяным и неподвижным, как замёрзшая вода ручья Петер. Из его характера полностью исчезли былая весёлость и мягкость. Он стал неразговорчивым, замкнутым снайпером, живущим ради одной цели – мести тайге за разрушенный паритет молодости. Его сухие, узловатые пальцы лежали на спусковом крючке дорогого карабина с абсолютным, гробовым спокойствием человека, который точно знает, что его оптика не подведёт.

Вместо старой двустволки – снайперский инструмент. На его счету было уже семьдесят медведей. Семьдесят точных, хладнокровных выстрелов. Василий больше не искал честного таёжного поединка. Он не подпускал зверя на дистанцию удара. Это не было охотой – это был дистанционный, хирургический расстрел. Каждый выстрел с трёхсот метров сквозь дрожащее марево колымского воздуха был его ответом за те сломанные рёбра, за разрушенный паритет и за ту старую, девственную тайгу с её бурундуками, медвежатами на брусничных полянах, столетними лиственницами и песнями у вечернего костра, по профилям которой когда-то в счастливом июне ловила в визир перекрестье нитей Клава, пока Миша держал для неё нивелирную рейку.

Катя, его жена, умерла восемь лет назад. Тихо, во сне. После её смерти Василий окончательно замкнулся. Детей у них не было. Он остался один в доме, где когда-то молодая, испуганная женщина в пуховом платке бросилась ему на шею, принимая израненного мужа из рук геологов. Теперь он приходил на её могилу на поселковом кладбище и подолгу сидел там, глядя на сопки. А потом возвращался, брал карабин и шёл в тайгу – за очередным медведем. Это была его война, его способ не сойти с ума.

И теперь в Ягодном никто не смеялся. Когда местный инспектор Охотнадзора Игорь задыхался от сотен вызовов, а медведи выходили к детским садам и поселковому кладбищу, мужики смотрели на старого снайпера Василия с глухим уважением. В мире, где Денис и Сашка прятались в вагончиках от обнаглевших хищников, карабин старого охотника оставался последним надёжным аргументом.

Две эпохи сошлись на колымских сопках: время Палыча, Клавы и Миши, когда человек мог спать в брезентовой палатке у ручья без всякой охраны, петь под гитару на деревянных скамьях, любоваться косолапыми сладкоежками и делить стоянку с доверчивыми бурундуками, уступило времени Дениса и Василия, где выживает тот, у кого лучше оптика и крепче палец на спусковом крючке. Тайга осталась прежней, но правила игры в ней изменились навсегда.

А где-то далеко, в маленьком городке на Урале, недалеко от Миасса, в доме с яблоневым садом, сидели на веранде двое стариков. Михаил и Клава. Они всё-таки дождались друг друга. Он отработал свои три года на Колыме, она дождалась его писем. Потом были долгие сборы, переводы, квартиры, работа, дети, внуки. Жизнь оказалась длиннее, чем казалось на Косой Речке. И вот теперь, на старости лет, они пили чай с малиновым вареньем и вспоминали тот далёкий июнь.

– Помнишь, как ты тогда форточку Люде открывал? – с улыбкой спрашивала Клава, и в её глазах всё ещё плясали те самые задорные искорки.

– А помнишь, как ты меня с рейкой по отвалам гоняла? – смеялся Михаил, и морщины на его лице разглаживались.

За окном шумел дождь, пахло антоновкой и свежей травой. А где-то далеко, на краю земли, в чукотской тундре, всё ещё стоял покосившийся барак, и ветер носил над ним сухую траву. Но это было уже неважно. Главное – они были вместе. И никакая мерзлота, никакие расстояния и годы не смогли этого изменить.