Свет избяного окошка

 

Глава 1. Земля на отсыпанном песке: как рождались избы

 

Жизнь на москворецком полуострове диктовала свои суровые законы. Строгино и Троице‑Лыково стояли на сложных, подвижных грунтах. Троице‑Лыково занимало высокий безымянный холм, изрезанный глубокими оврагами, а строгинские дома лепились у самой кромки воды – на наносном речном песке и подзолистых супесях. Чтобы построить здесь прочный, тёплый дом, требовались колоссальный труд и крестьянская смекалка.

Добротный деревянный дом на селе считался главным признаком жизненного успеха. Родовой дом Дудоровых на Колхозной улице Строгино, стоявший аккурат напротив начальной школы, был местной гордостью: высокий фундамент, просторные комнаты, а под окнами – пышная черёмуха. Позже, в 1980 году, его разберут по брёвнышку и бережно перевезут под Загорск как величайшую ценность. Но в первой половине и середине века раздобыть строительные материалы в Подмосковье было задачей почти невыполнимой.

По статистическим сведениям Московской губернии за 1869–1877 годы, в деревне Строгино насчитывалось 128 дворов. Крестьяне держали 128 лошадей и 109 коров. В свободное время занимались извозом – дрова доставляли в Москву с незапамятных времён, начиная с царствования Ивана Грозного. Женщины участвовали в ярмарках Петербурга, продавали свои вязаные изделия, а на местных рынках – молочные продукты. Для этого арендовали погреба в ближайших селениях. Деревня расширялась и крепла.

Где брали брёвна для стен? До революции вековой бор вокруг Троице‑Лыкова строго охранялся как место царской охоты. Но суровые зимы 1941–1942 годов заставили людей пойти на крайние меры – избы нужно было чем‑то топить, а разрушенные хозяйства – восстанавливать. Лес вокруг деревень безжалостно вырубили на дрова, оставив лишь редкие берёзки и густой орешник. Когда фронт отогнал немцев от столицы, в Рублёвском лесу осталась оборонительная линия: противотанковые надолбы, сложенные из длинных, мощных брёвен и намертво обвитые колючей проволокой. Местные жители ходили туда как на опасный промысел. Семнадцатилетний Алексей Емельянов вместе с худенькой матерью Лидией тайком, под покровом темноты, пробирались к надолбам, часами распутывали ржавую проволоку, пилили вековые брёвна двуручной пилой и на деревянных санках везли их к своему дому.

В мирные 1950‑е годы, когда строгинский колхоз имени Кирова укрупнили, включив в него жителей Троице‑Лыково и Мякинино, и его возглавил толковый председатель, фронтовик Иван Паншин, материалы стали доставлять организованно. Для заготовки леса колхозники организовали собственные лесоразработки в Рузском районе. Оттуда, за десятки километров, брёвна везли мощные грузовики московской автобазы № 23. С помощью правления колхоза, находившегося в Троице‑Лыково, в те годы удалось разом построить четырнадцать новых жилых домов для колхозников.

Откуда брался кирпич для печей? Сердцем любой русской избы была печь, но кирпич в разорённом войной Подмосковье ценился на вес золота. В ход шло всё, что оставляла после себя история. Летом 1937 года в Строгино по приказу властей взорвали старинную каменную часовню Александра Невского. Её фундамент уходил глубоко в землю, образуя после взрыва массивный бугор. Местные жители мгновенно растащили стройматериалы: кто‑то уносил домой уцелевшие иконы и лампады, а предприимчивая семья Ширяевых растащила добрую половину взорванных кирпичных стен часовни, чтобы из этого кирпича настроить второй этаж в доме. В Троице‑Лыково похожая история случилась со старой начальной школой на Соколиной горе, которая сгорела ещё до революции. Её кирпичный остов десятилетиями служил сельчанам бесплатным «карьером». Мужики бережно выковыривали дореволюционные кирпичи из старой кладки, очищали их от раствора и использовали для кладки домашних печей и дымоходов.

Когда в 1970 году у Лидии Емельяновой из‑за приоткрытой дверцы печи вылетела горящая смолистая щепка и дотла сгорел дом со всеми документами, иконами и орденом Материнской Славы, строиться пришлось буквально из пепла. Целый год Лидия с дочерью Еленой ходили пешком в магазин «Тысяча мелочей» на улицу Генерала Карбышева в надежде купить хотя бы килограмм обычных гвоздей. Продавщицы разводили руками: «Сегодня гвоздей не будет». Спасли случайные люди: один прохожий подсказал, что гвозди завезли в Тимирязевский район на Соломенную сторожку, и женщины буквально «полетели» туда. А доски для стен собирали на развалах старых дач в Серебряном Бору, перевозя их на санках через хрупкий весенний лёд Москвы‑реки под крики ругающегося участкового милиционера.

Задолго до того, как на строгинских полях зашумели колхозные тракторы, а в избах загорелись первые электрические лампочки, москворецкий полуостров славился своим древним и почтенным ремеслом – производством красного обожжённого кирпича. Земля этих мест была щедра не только на дышащие подзолистые супеси, идеальные для картофеля, но и на богатейшие пласты плотной, жирной пластичной глины.

В районе, где сегодня высится современный автомобильный мост через МКАД на въезде в Строгино, в старину брали глину. Ещё в XVII веке здесь развернулось масштабное по тем временам производство. Строили так называемые «кирпичные сараи» – первые примитивные заводы, которые представляли собой длинные деревянные навесы для сушки, траншеи для замачивания глины и массивные дровяные печи для обжига. В конце XVII столетия (1690–1695 годы) этот острогинский заводик заработал на предельную мощность. По заказу боярина Мартемьяна Нарышкина местные мастера формовали и обжигали здесь тысячи штук прочного, тяжёлого красного кирпича. На прочных телегах, запряжённых лошадьми‑тяжеловозами, этот кирпич везли по прямой дороге вдоль пойменных лугов к подножию высокого соседнего холма, где возводился шедевр нарышкинского барокко – каменный Храм Троицы Живоначальной в Троице‑Лыкове.

В самом Троице‑Лыково главным гончарным центром была слободка Поповка (в советские годы – Туркменский проезд). За огородами местных жителей уходили вглубь холма глиняные жилы. Местные крестьяне издавна занимались здесь кустарным производством: копали глину, перемешивали её с мелким речным песком и обжигали. Из этой лыковской глины строились массивные печи в избах и хозяйственные постройки усадьбы Карзинкиных. Однако задолго до революции, с развитием крупной фабричной промышленности в XIX веке, мелкое кустарное производство на полуострове полностью угасло. Выделывать кирпич на месте перестали. С тех пор строительный кирпич стал для крестьян очень дорогим товаром – его приходилось привозить из других мест. Именно поэтому в советские годы строгинцы и лыковцы так бережно относились к уцелевшему дореволюционному кирпичу, буквально поштучно собирая его со старых пепелищ и разрушенных фундаментов, чтобы заново перекладывать домашние печи.

 

Глава 2. От сохи до трактора: Год великого перелома

 

Прежде чем рассказать о коллективизации, стоит вспомнить день, который навсегда остался в памяти сельчан. Самое яркое воспоминание Николая Егорычева относится к зиме 1924 года. Дом в Строгино, вся семья в сборе. Сидят за обычным крестьянским столом, на столе керосиновая лампа, ужинают. Вдруг раздаются гудки. Все затихли, и в абсолютной тишине мать говорит: «Ленина хоронят. Ленина хоронят». Несколько раз так сказала. Все встали из‑за стола – а что такое в крестьянской семье встать из‑за стола, когда пища ещё не доедена? Вышли на холодное крыльцо. Егорычев вспоминал, что на нём были короткие штаны и коротенькие валенки, фактически раздетый, стоял на морозе, а гудки всё гудели, и все стояли в полной тишине.

До 1929 года строгинцы и лыковцы веками вели единоличное хозяйство, опираясь на традиции и семейные силы. Вхождение в созданные колхозы – строгинский имени К. В. Уханова (позже переименованный в колхоз имени Ежова, в 1934 году – имени Кирова) и троице‑лыковский «Новый путь» (впоследствии имени Максима Горького) – сопровождалось глубокими личными драмами.

Николай Егорычев вспоминал, как начиналась первая колхозная весна. Взрослых сельчан пригласили в избу‑читальню, туда пошла и его мать. Вернувшись через пару часов, она собрала детей (Николаю было лет десять, остальные старше) и сказала, что хочет посоветоваться с ними, так как их приглашают в колхоз, и рассказала, что на собрании обещали много тракторов. Старший брат, которому тогда было семнадцать, горячо поддержал идею, потому что на нём лежала вся тяжёлая работа: пахать, сеять, возить навоз, убирать урожай. Он уезжал в поле рано утром, возвращался только к ужину и часто засыпал за столом от изнеможения, и мать очень его жалела.

Для большинства крестьян расставание с собственным скотом было настоящей трагедией. Корова в подмосковной избе всегда считалась главной кормилицей. Егорычев вспоминал, что самой тяжёлой новостью было отдать корову. Строгинское стадо было замечательным: коровы возвращались с пастбища с полным выменем, а каждая хозяйка встречала свою корову с кусочком подсоленного хлеба и ласковыми словами. И вдруг всех этих родных животных нужно было отдать в общие дворы.

Когда скот приказали сдать на общие скотные дворы, строгинские женщины каждый вечер тайком ходили на колхозную ферму. Они придирчиво проверяли, сытно ли накормлена их скотина, правильно ли её доят, и возвращались в избы со слезами на глазах – всё им казалось чужим и неправильным. Первая попытка коллективизации в 1929 году из‑за этого психологического надлома и внезапной смерти первого председателя Егора Лазарева сорвалась: колхоз на короткое время распался, и скот разобрали обратно по дворам.

Егорычев рассказывал, что на новом собрании объявили о добровольном вступлении. Брат снова настаивал, говоря, что уже привык: привык к хорошей колхозной столовой и к тому, что колхоз выдавал корм для скота по талонам, и Егорычеву приходилось ездить за силосом. В итоге они снова вступили в колхоз и опять отдали корову.

В начале 1930‑х годов, пока заводы страны только разворачивали производство, колхозы полуострова испытывали катастрофический технический голод. На всю организованную Кунцевскую машинно‑тракторную станцию (МТС) в 1930 году приходилось всего четыре трактора, а к началу 1933 года их число во всём районе выросло лишь до двенадцати. В эти первые колхозные годы крестьяне обрабатывали землю точно так же, как их деды во времена Ивана Грозного: пахали сохой, рыхлили почву деревянной бороной, сеяли зерно вручную из лукошка, жали рожь и овёс серпами и косами, молотили урожай во дворах ручными цепами. Лишь к 1936–1937 годам Кунцевская МТС набрала мощь, и подмосковные поля заполнили отечественные тракторы, полностью вытеснив изношенные импортные и навсегда сменив господство сохи. За счёт повышения плодородия земли подмосковные пески начали рождать невиданные урожаи.

Егорычев подчёркивал, что накануне войны народ жил сытно, полки продовольственных магазинов были заполнены качественными продуктами, страна имела необходимые стратегические запасы зерна и других сельхозпродуктов. Однако налоги нелёгким бременем ложились на крестьян. В 1932–1933 годах жёсткий план мясозаготовок по Строгинскому сельсовету (12 776 кг) был доведён до каждого двора. Почти все колхозники и единоличники свои планы выполнили досрочно, но к 20 сентября числилось ещё 4 256 кг недосданного мяса. Сельсовет оказался в трудном положении – карательных мер принять не могли, злостных саботажников не было, а нарушать закон мясопоставок никто не имел права.

Особенно драматично складывалась судьба крепких хозяев. Егорычев вспоминал, что при раскулачивании в Строгино никого не посадили, тогда как в Митине, несмотря на бедность, раскулачили почти половину хозяев из‑за доносов, и семьи с множеством детей отправляли в ссылку. Однако с приходом колхозов в Строгино нашлась женщина, сын которой служил в охране Кремля, и она тоже стала писать доносы. Первым пострадал полевод, у которого из‑за мороза замёрзла рассада, и женщина обвинила его во вредительстве, хотя у него был запас рассады. Его всё равно посадили. Вторым пострадал тепличный хозяйственник. Егорычев считал, что если бы жив был его отец, его бы тоже постигла такая участь, ведь это были крепкие, грамотные мужики, читавшие агрономическую литературу и имевшие лучшие урожаи и скот. Настоящие работяги.

В 1930 году в деревне Строгино было 313 хозяйств, из них в колхозе – 164. Среди них оказалось 27 кулацких хозяйств – бывших лесопромышленников, скупщиков, спекулянтов, у которых было по несколько магазинов в Москве. Полдеревни до революции работало на них. Кулаки пытались руководить колхозом в свою пользу, но колхозники вынуждены были навести порядок, и двадцать кулаков исключили. Позже ЦК партии восстановил права незаконно исключённых.

 

Глава 3. Перестройка избяного интерьера и появление радио

 

Коллективизация коренным образом изменила не только экономику, но и внутреннее убранство крестьянского жилища. До революции и в годы НЭПа русская изба была единым, неделимым пространством для людей и животных. Из‑за отсутствия тёплых подсобных помещений у большинства крестьян, они до самой весны держали в жилой комнате ягнят, цыплят и телят – пока те не научатся твёрдо стоять на ногах. В этих же тесных комнатах стояли громоздкие деревянные ткацкие станки, на которых женщины ткали холсты, а кто‑то тут же валял зимние валенки. Изба была общим шумным кровом.

В середине 1930‑х годов подсобное хозяйство и молодняк переместились в заново отстроенные колхозные свинарники, конюшни и коровники. Избы начали стремительно менять свой облик, превращаясь в чистые и уютные жилые пространства. В январе 1934 года в Троице‑Лыково развернулся масштабный социалистический конкурс на лучшую культурную колхозную избу имени XVII партийного съезда. Специальные проверяющие бригады, состоящие из комсомольцев и седоволосых старейшин, обходили дома и строго оценивали быт.

Образцом нового быта стала изба Прасковьи Михайловны Собольковой на Одинцовской улице, дом 51. Несмотря на огромную семью в 8 человек, в её доме царила идеальная чистота. Бревенчатые стены комнат, столовой и спальни были оклеены новыми обоями, на окнах висели белоснежные занавески, а на кроватях лежало свежее постельное бельё. Огромная русская печь блестела идеальной побелкой, а на кухонных полочках, скрытых от глаз чистыми шторками, стояли ровные ряды вымытой посуды. На заработанные трудодни семья получила столько овощей, что их с избытком хватало на всю зиму, а излишки выгодно возились на колхозный рынок. У них были корова, поросёнок и куры. От прошлой тёмной голодной жизни, когда приходилось скитаться по чужим углам, не осталось и следа.

Особенностью крестьянского быта, однако, оставалось бережное отношение к скотине, которую в сильные холода всё же заносили в дом. Семья Зольниковых, жившая в двух бревенчатых домах (№ 222 по Центральной улице и № 317 по Колхозной) с общим огородом, держала двух коров. Когда наступали лютые январские морозы, новорождённых телят всё так же временно забирали в дом и держали у тёплой печки. Подарки и предметы роскоши ценились невероятно высоко: у Елены Беловой дома как величайшая реликвия хранился фарфоровый чайный сервиз стоимостью 96 рублей. Его подарили её матери селяне при выселении из Строгино. Члены семьи жили очень скромно: несмотря на то, что матери часто дарили дефицитные шоколадные конфеты, детей в доме не баловали – строгая мать выдавала строго по одной конфете ровно раз в месяц.

Самым революционным культурным изменением стало появление радио. В начале 1930‑х годов колхозы полностью взяли на себя расходы по радиофикации. По деревенским улицам установили столбы, провели радио, и появились знаменитые круглые чёрные «говорящие тарелки». Егорычев подробно описывал эти перемены: в сельсовете установили телефон, провели радио, и колхоз взял все расходы на себя, так что в каждом доме появились круглые радиотарелки. Теперь не нужно было стучать палочкой в окна, чтобы созвать на собрание, – все новости и объявления передавали по радио.

Это полностью изменило информационную жизнь села. Раньше бригадирам приходилось бегать по слободкам и стучать палочками в окна, созывая людей на собрания. Теперь все новости, объявления и повестки дня транслировались по радио. Вечерами, закончив тяжёлый трудовой день, крестьянские семьи собирались вокруг радиотарелок. С огромным, затаённым дыханием строгинцы и лыковцы слушали трансляции громких политических процессов (например, о поджоге немецкого рейхстага), зачитывали последние известия, а больше всего на свете любили слушать подмосковными зимними вечерами хор имени Пятницкого и прямые трансляции оперных концертов из Большого театра.

Егорычев отмечал, что колхоз многое сделал для сельчан: открыли хороший детский сад, где можно было брать обеды на дом, и он ходил туда с судками. В школе тоже сытно кормили, но посуду приносили свою и мыли сами, позже колхоз купил алюминиевую посуду. Открыли поликлинику, сначала с фельдшером, потом с врачом. Появился приличный магазин. Хотя дефицит был, но люди не ходили разутыми и раздетыми, носили подшитые валенки и сапоги. Это было начало 1930‑х, и жизнь стала лучше. Деревня ожила.

 

Глава 4. Подсобные помещения и погреба: подземные амбары и спасительные убежища

 

Снаружи крестьянская изба обрастала целой системой пристроек, каждая из которых имела своё строгое назначение:

Сени – прохладный коридор, отделявший жилую комнату от улицы, где летом спали на сундуках, а зимой хранили кадки с припасами. На чердаках в сенях часто прятали ценные вещи (именно там сорок лет пролежала спасённая из часовни икона).

Стайки и хлевы – утеплённые бревенчатые помещения для коров, свиней и овец.

Конюшни и свинарники – общественные колхозные постройки, активно возводимые с 1932 года (в Троице‑Лыково была построена конюшня на 60 лошадей и скотный двор).

Крытые навесы – места для хранения телег, повозников, хомутов и плугов.

Главным подсобным помещением, обеспечивавшим выживание семьи, был глубокий подпол или погреб. Земля под домами была песчаной, сухой, что создавало идеальные условия для хранения овощей – они там никогда не гнили и не промерзали. В Строгино перед домами на Набережной улице, прямо над обрывом Москвы‑реки, высились массивные общественные коровники, а под ними и под жилыми избами выкапывались глубокие подземные амбары. У семьи Прокуроновых на Центральной улице погреб был настолько огромным, что колхоз свозил туда на хранение не только отборный картофель, но и сочную картофельную ботву на силос. Чтобы зимой в таком подполе не помёрзли овощи, снаружи избы устраивали завалинку – деревянный короб вдоль нижней части стен, который доверху засыпали речным песком.

В июле и августе 1941 года, когда началась Великая Отечественная война, эти погреба внезапно поменяли своё назначение, превратившись в надёжные бомбоубежища. Немецкие бомбардировщики летали над полуостровом каждую ночь. Их главной целью был Тушинский аэродром, шлюз № 8 канала Москва‑Волга и Рублёвская насосная станция. Зенитки гремели без умолку, небо было чёрным от немецких самолётов. Аэростаты заграждения поднимали прямо из оврага между Набережной и Центральной улицами. При первых звуках воздушной тревоги матери хватали детей, бросали собранные узлы с вещами прямо в картофельные грядки, а сами спасались в погребах или в вырытых в огороде землянках. Маленьких Зою Аксёнову и её сестру часами прятали в сыром, тёмном подполе, пока наверху содрогалась земля от разрывов фугасных бомб. Бомбы падали прямо на крестьянские огороды: одна из них разнесла летнюю кухню Прокуроновых, обрушив стену и тяжело придавив двоих грудных детей. Другой фугас уничтожил сарай Измайловых, а зажигательные бомбы‑«зажигалки» пробивали крыши изб, и подростки тушили их, сбрасывая рукавицами в песок.

 

Глава 5. Повседневный быт: водоснабжение, керосиновые лавки и ледяные мосты

 

Водопровода в крестьянских домах полуострова долгое время не было. В Троице‑Лыково за чистейшей водой ходили к уличным водоразборным колонкам, куда она поступала напрямую из Рублёвского водохранилища – эта вода считалась невероятно вкусной. В Строгино воду таскали вёдрами на коромыслах из глубоких колодцев. Один из таких колодцев стоял на Набережной улице прямо напротив дома № 15. Колхозницы торопливо возвращались от реки с полными вёдрами воды с самого раннего утра. Летом стирка и полоскание белья велись вручную прямо на Москве‑реке: матери надували воздухом обычные наволочки, используя их как плавательные пузыри, и учили дочерей держаться на воде.

Однако в конце 1920‑х годов в Строгино произошло событие, навсегда изменившее быт. Как вспоминал Николай Егорычев, Рублёвская водопроводная станция, расширяясь, планировала проложить два новых водопровода к Москве по строгинским землям. На сельском сходе крестьяне заявили, что разрешают прокладывать трубы только вдоль дорог, не желая отдавать поля под раскопки. После долгих споров община согласилась уступить землю, но взамен станция обязалась провести водопровод вдоль главной улицы с пятью водоразборными колонками. Позже крестьяне придирчиво следили, сколько земли отрезают, контролировали до сантиметра. Так Строгино стало первой подмосковной деревней с водопроводом. Это новшество наряду с колодцами дало жителям удобный доступ к чистой воде.

До 1947 года главным источником света в тёмное время суток оставалась керосиновая лавка. В Троице‑Лыково она располагалась под раскидистыми вековыми тополями на крутом склоне «поповской» горки, прямо у кривой дороги к речному причалу. Всё село – от мала до велика – часами стояло там в длинных очередях с жестяными бидончиками. Керосина часто не хватало, лавка закрывалась, и тогда жизнь в избах замирала с наступлением сумерек. Даже школьные занятия в вечернюю смену срывались, потому что на весь класс имелось всего две керосиновые лампы.

В 1950‑х годах передовой бригадир Василий Егорович Буянов придумал уникальный способ повышения урожайности истощённых колхозных полей. Он договорился с московским Пищеторгом о вывозе из столицы огромных объёмов пищевых отходов для удобрения земли. Но возить их в объезд через Павшино было слишком далеко и дорого. Тогда Буянов организовал строительство «ледяного моста» напрямую из Серебряного Бора через замёрзшую Москву‑реку. Технология была чисто крестьянской: на речной лёд укладывали длинные шестиметровые щиты, сплетённые из ивовых прутьев. Сверху их заливали ледяной водой из длинных пожарных шлангов. Вода мгновенно застывала на морозе, намертво схватывая прутья и превращая лёд в монолитную, сверхпрочную переправу. Несколько зим подряд по этому рукотворному мосту на другой берег бесстрашно ехали тяжёлые гружёные машины. В результате земля на опытном поле Троице‑Лыкова стала настолько плодородной, что на ней начали выращивать редкую, элитную сортовую пшеницу.

 

Глава 6. «Лампочка Ильича»: как Василий Буянов электрифицировал село

 

В 1947 году Кунцевский район объявил о начале всеобщей электрификации сёл и деревень. В Строгино зажглись первые «лампочки Ильича», принеся в избы колхозников несказанную радость. Люди плакали от счастья, напевая популярную тогда песню Исаковского про «торопливые столбы», которые зашагали вдоль деревни от избы и до избы. Но до соседнего Троице‑Лыкова очередь по государственному плану всё никак не доходила. Старики у магазина вздыхали: «Так и помрём без „лампочки Ильича“». Егорычев, рассказывая о 1930‑х годах, упоминал, что единственное, чего тогда ещё не было, – это электричество. Поэтому энтузиазм жителей Троице‑Лыкова, когда Буянов взялся за дело, был особенно понятен.

Эти слова глубоко запали в душу молодому и решительному Василию Егоровичу Буянову. Он не стал ждать милости от чиновников. Василий начал регулярно ездить в Кунцево, подолгу общался с городскими электриками, внимательно наблюдал за работой динамо‑машин и понял: ничего невозможного в этом нет. Целый год Буянов тайно ходил по улицам Троице‑Лыкова, шагами мерил расстояния, высчитывал количество необходимых деревянных опор и длину проводов (он учёл, что тянуть нужно строго три жилы, а значит, общую длину улиц нужно умножить на три).

Когда все расчёты были готовы, Василий пришёл к председателю сельского совета. Но председатель оказался чужаком – присланным из Черепкова, проблемы местных его не волновали. На предложение Буянова он отрезал: «Пошёл ты… У меня денег в кармане нет». Василий не отступил: «Нам деньги не нужны. Проведём собрание, и я расскажу, как строить электричество». Председатель рассвирепел, обозвал Буянова «Хреновым Колизеем» и чуть не выгнал из кабинета, но народное собрание собрать всё же разрешил.

Василий подготовился к сходу как к главнейшему бою своей жизни. Прямо у деревенского магазина установили большой стол. Буянов вышел к толпе и назубок, без запинки выдал точные цифры: сколько нужно столбов, где их купить, сколько метров провода требуется и какую сумму должен сдать каждый двор. На роль казначеев он сразу предложил двух самых напористых и честных деревенских женщин – Катерину и Клавдию, которым никто бы не посмел отказать. На сходке поднялся невероятный шум, все согласились, по две руки даже поднимали вверх, голосуя за электричество, и хлопали в ладони одобрительно.

Всем миром постановили: собрать с каждого двора по 300 рублей, отдавая за три срока. Денег у народа было немного. Часть средств ушла на копку ям и покупку столбов. Копали ямы для столбов Михаил Андреевич и Володя Собольковы.

Тяжёлые деревянные барабаны с медным проводом Буянов сумел выбить на складе на противоположном берегу реки. Их сложили у магазина, установив круглосуточное дежурство от греха подальше. Мужики через натяжные блоки натягивали оголённые провода на столбы, строго выдерживая пятидесятиметровые пролёты, а затем подводили изолированные жилы к каждой избе.

По договору с Мосэнерго линию Троице‑Лыкова временно подключили к подстанции Суворовского училища, которая брала энергию через реку из Серебряного Бора. Провода тянулись прямо над водной гладью между двумя высокими береговыми опорами. Но эта победная схема закончилась трагедией. Из‑за нарушения правил безопасности под низко натянутые над рекой провода случайно попал самолёт и разбился, молодой лётчик погиб. Электроснабжение было прервано, и в дальнейшем властям пришлось полностью перестраивать систему, возводя надёжную и безопасную высоковольтную ЛЭП через рабочий посёлок Рублёво. Но главное было сделано – лампочки в домах троицких крестьян загорелись навсегда.

 

Глава 7. Доходы и рацион: шесть тонн припасов на семью

 

Благодаря переходу на коллективные рельсы и превращению строгинской излучины в один гигантский, ухоженный общественный огород, доходы крестьян к 1933–1934 годам выросли в несколько раз. Система распределения доходов строилась строго по заработанным трудодням, и к концу 1933 года зажиточная жизнь действительно переступила порог многих изб.

Обыкновенный строгинский колхозник, бывший единоличник Павел Фёдорович Фирсов, вступивший в артель вместе с женой и старшей дочерью Верой, за пять месяцев ударной работы заработал на семью 343 трудодня. За это они получили авансом 550 рублей, из которых уплатили налоги, самообложение, а остальные деньги пустили на нужды, купив детям обновки и одев себя с женой. В окончательный расчёт глава семьи ожидал получить ещё 885 рублей.

Расчёт в продуктах

Осенью семейный подпол Фирсовых ломился от изобилия овощей. На свои трудодни они получили от колхоза фантастический объём чистых продуктов – около 6 тонн припасов:

2000 кг отборного строгинского картофеля,

1372 кг сочной брюквы,

1544 кг кормовой и столовой свёклы,

688 кг белой капусты,

343 кг сладкой моркови,

171 кг спелых грунтовых помидоров,

а также по 343 кг свежего сена, соломы и силоса для содержания личной домашней живности.

Егорычев вспоминал, что в колхозе фактически работал только его брат, старшие сёстры занимались другим, а младшая была маленькой. Он с ней летом заработал немного трудодней, но осенью на эти трудодни привезли столько картошки, свёклы, моркови и капусты, что мать удивилась, куда всё это девать.

Уровень трудодня повысился почти вдвое (в 1933 году давали 22 кг всей продукции против 12 кг в 1932 году). Оставив семена и обеспечив семью на зиму, Павел Фирсов смог продать излишки овощей на сумму 1770 рублей. Общая денежная сумма, выработанная семьёй только за 5 месяцев в колхозе, составила 3223 рубля. О таком доходе в годы единоличного хозяйства крестьянин не мог даже мечтать. В Троице‑Лыково в том же 1933 году на трудодень выдавали по 7,5 кг картофеля, 1 кг капусты, 300 г моркови, 100 г лука и 500 г огурцов (в 1932 году выдавали всего 300 г картофеля и 80 г капусты).

В 1935 году в Строгино случилась настоящая сельскохозяйственная революция, изменившая рацион москвичей. Колхозный опытник Василий Константинович Червяков предложил засеять целый гектар редкой и экзотической для тех лет культурой – цветной капустой. Местные бригадиры отнеслись к затее с глухим недоверием, ворчали и требовали посадить на это место привычную картошку. Однако Червяков, поправив очки, пристыдил критиков: «Картошку когда‑то тоже не хотели сажать, бунтовали против неё… Так и цветная капуста. А вещь – что надо!». Колхозники ухаживали за нежными посадками как за малыми детьми, выделив под капусту именные грядки. Когда урожай созрел, Строгино получило рекордный доход – 35 тысяч рублей с одного гектара. Прямо в деревню из Москвы стали выстраиваться очереди из грузовиков торговых организаций, но весь строгинский урожай цветной капусты по строгому договору забирал закрытый рабочий кооператив Наркомтяжпрома для питания столичных рабочих. С тех пор строгинцы навсегда стали горячими сторонниками этой культуры, расширив посадки до шести гектаров.

 

Глава 8. Повседневный быт на фермах: стахановские надои и капризные коровы

 

Колхозный быт требовал строжайшей дисциплины, которая ковалась через общественное соревнование. Прогульщиков и лодырей нещадно высмеивали со страниц районной газеты, лишая их трудодней. Постепенно это сформировало у людей мощное чувство ответственности за «наше, общее».

Легендой строгинского колхоза стала бригадир овощеводческой бригады № 3 Мария Фёдоровна Новожилова – высокая, статная, строгая женщина. Её трудовой день начинался задолго до рассвета. Часом раньше вставала она, брала тетрадь нарядов и просматривала план работы, расставляя людей так, чтобы никто не остался без дела. В ожидании колхозников она обходила лошадей, разговаривая с ними как с близкими друзьями и ласково называя каждую по имени.

Её бригада работала по‑стахановски, ставя рекорды на уборке свёклы, томатов и картофеля. Жатву овса её люди проводили серпами: за два дня они начисто скашивали 4,5 гектара полей, а обмолот вместо положенных 10 часов завершали за 9. За всё лето ни один колхозник бригады не штрафовался за дисциплину, а единственным упущением Марии Фёдоровны было отсутствие собственного парторганизатора, о чём она сокрушалась: «Будь у нас в третьей бригаде свой парторг, мы бы дисциплину ещё крепче закрутили!».

В Троице‑Лыково на молочно‑товарной ферме колхоза имени Горького к 1940 году доярки М. Корзюкова и А. Малкина совершили настоящий переворот в животноводстве, обогнав по надоям многолетних фаворитов из Щукина. Удой молока составил на одну фуражную корову 3220 литров против 2778 литров у щукинцев. Они завели и строго выполняли распорядок дня, перейдя на круглосуточную работу в две смены. Колхозных коров доили ровно четыре раза в сутки: в 4 и 10 часов утра, затем в 4 часа дня и 10 часов вечера.

Зоотехники составляли для каждого животного индивидуальный деликатный рацион, учитывая возраст, вес и жирность молока. Доярки досконально изучили капризы и вкусы каждой колхозной коровы. Как рассказывала М. Корзюкова, одни коровы охотно поедают сухой комбикорм, а другие не притронутся к нему, пока его не увлажнишь. Если не идти навстречу этим капризам, удой сразу снижается.

В коровниках установили новшество тех лет – автоматические поилки, благодаря которым скот пил воду в любое время дня и ночи. Зимой коров ежедневно выводили на обязательные прогулки по морозному воздуху для укрепления здоровья, а сами скотные дворы содержались в идеальной, стерильной чистоте. За такие выдающиеся успехи троице‑лыковская ферма завоёвывала почётное право быть представленной на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве.

 

Глава 9. Праздники, вера и культурная жизнь: от Ильина дня до школьных спектаклей

 

Николай Егорычев подчёркивал, что при Ленине и в 1920‑е годы религия по сути никак не притеснялась. Ни одна церковь в регионе не была закрыта. В Троице‑Лыкове были известны три церкви: зимняя каменная (конца XIX века), деревянная (времён Бориса Лыкова) и летняя каменная в честь Живоначальной Троицы, построенная Яковым Бухвостовым в конце XVII века. Когда церкви закрывали, действующей оставили только деревянную, но её вскоре сожгли воры, чтобы завладеть золотой чашей и крестом с драгоценностями. Их нашли и посадили, но церковь не вернуть. А зимняя и летняя оказались бесхозными. Егорычев вспоминал, как в школьные годы они гуляли и увидели в стене летней церкви огромный проём, зашли внутрь – иконостас был ещё цел, иконы на месте. «Это же такое богатство!.. В конце концов, всё разграбили, и там колхоз стал хранить картофель». Колокола зимней церкви славились на всю округу: первыми звонили в Троице‑Лыкове, затем в Крылатском, потом в Спасе. При церкви было кладбище – тихое, ухоженное, святое место. В Строгино украшением деревни была часовня, где перед Пасхой святили куличи, а на Пасху начинался крестный ход. Крестный ход проводили и по случаю засухи – и никто не зубоскалил.

До коллективизации революционные праздники не отмечались широко. По‑старому праздновали Рождество, Пасху, Ильин день и Масленицу. Рождество особенно любили дети – наряжали ёлку, дарили подарки. На Масленицу, кроме блинов, устраивали катания на лошадях. Лошадь занимала особое место: хороший хозяин – хорошая лошадь и отличная сбруя, а у зажиточных были дорогие сани – «американки» для двоих. Это был смотр деревенского достатка. Особый престольный праздник Строгино – Ильин день (2 августа). В это время заканчивали заготавливать сено, но ещё не начинали уборку зерновых. Праздновали два‑три дня. Съезжались все родственники – человек тридцать. Мать ставила одну бутылку водки, закуску, чай. Все немного закусят, а потом начинали петь песни – кто лучше. И всё Строгино пело! Прекрасный обычай! Сёстры собирались гурьбой и ходили вдоль улицы, пели – да так хорошо, красиво, напевно, на несколько голосов. Сейчас таких песен не услышишь. Как жаль!.. На Ильин день приезжала артель, на самой широкой улице у часовни ставили карусели, вокруг которых располагался красочный базар. Торговали дудками, мячиками, брошками, гребешками, игрушками. Народу – тьма! И этот людской рой как‑то по‑доброму радостно гудел. У тётки в Рублёве муж был добрейший человек. Он приезжал и каждому из ребятни давал монетку. Егорычев помнил, как получил от него 50 копеек – большие деньги. На лотерее за десять копеек выиграл пугач с пятьюдесятью пробками – целое богатство! К вечеру в каждом доме пели задушевные песни. Молодые мужики могли начать петушиться, но старшие успокаивали – старых уважали и слушали. Последний раз Ильин день отметили накануне образования колхоза. После праздника разразилась небывалая гроза – шквальный ветер разбросал карусели по всей деревне, сорвал крышу с дома и положил на дорогу. «Вот так гроза бушевала. Я это хорошо помню», – заключает Егорычев.

Егорычев вспоминал, что в первом классе у них была мудрая учительница Вера Васильевна Игнатьева, одна из самых известных в Московской губернии, которую посылали на практику в Швецию.

В советское время церковные праздники не забывали, хотя это мешало работе

В 1933 году в строгинском колхозе имени Уханова имелось 140 га лугов. К 4 августа скосили 120–130 га, а убрали всего 100 га. Скошенное сено мокло под дождём. Причина была в том, что 2‑го и 3‑го августа был Ильин день, и часть колхозников два дня гуляли, на работу выходило лишь 15–20 процентов, так что хорошие солнечные дни были пропьянствованы, как с горечью отмечала районная газета.

Однако, несмотря на все трудности, культурная жизнь била ключом. Центром общественной жизни Троице‑Лыкова стал огромный сельский клуб, который разместили в церкви. По своей вместимости и богатой обстановке этот колхозный клуб легко соперничал с Дворцами культуры крупных районных центров. На его сцене под аккомпанемент молодого колхозного гармониста‑избача Шевалдышева звучали народные песни, объединяя два поколения – отцов, проживших полжизни в нищете, и их грамотных, весёлых детей.

Особым, праздничным событием для полуострова становились перевыборы в местный сельский совет. Осенний деревенский день уступал место сумеркам, от Москвы‑реки поднимался густой сизый туман, а в деревне Строгино начиналось бурное движение. Из одного конца слободки в другой, прорезая сырой воздух, пронзительно трубил пионерский горн. Это стройными колоннами маршировали строгинские школьники и пионеры. Когда звуки горна затихали, дети хором, звонко кричали под окнами изб: «Все на перевыборное собрание!».

Избиратели со всех концов деревни тянулись к клубу, который мгновенно заполнялся людьми. На эти вечера в фойе обязательно разворачивал торговлю буфет местного сельпо. Колхозники весело переговаривались, покупали спелые яблоки, папиросы и конфеты для детей. Прямо в толпе появлялся гармонист, его плотно окружала кольцом нарядная молодёжь, и затягивалась звонкая песня, которую подхватывали и молодые, и пожилые колхозницы.

На собрания являлось рекордное количество жителей – до 91 % всех избирателей деревни. В зале воцарялась тишина, председатель президиума громко зачитывал статьи советской Конституции, и начиналось персональное открытое голосование за каждого кандидата. Когда оглашали имя  председателя сельсовета Николая Ивановича Куликова, из зала летели дружные голоса: «Никаких отводов! Хороший председатель, голосуй!» – и его выбирали единогласно. Когда вызывали лучшего бригадира Ивана Степановича Куликова, сидевшего в президиуме, он страшно смущался и краснел, а в ответ на вопрос: «Кто за?» – в едином порыве поднимался огромный лес крестьянских рук.

В новый состав сельсовета выбирали лучших, грамотных работяг, причём более половины мест сознательно отдавали женщинам‑ударницам: Прасковье Ерунковой, А. Шориной, М. Куликовой, Екатерине Фирсовой.

Тут же, на собрании, люди бурно обсуждали и зачитывали наказ депутатам на следующий год:

полностью коллективизировать бедняцко‑середняцкие хозяйства деревни,

провести полную радиофикацию,

построить большую, тёплую колхозную баню,

пристроить к клубу просторную читальню и библиотеку,

завести на ферме породистых племенных быков‑производителей,

молодёжь требовала выделить землю под спортивную площадку, а пионеры строго зачитывали свой детский наказ – показывать им в клубе детское кино не реже двух раз в месяц.

Официальное перевыборное собрание заканчивалось поздно вечером, но из душного, ярко освещённого зала никто не расходился. Скамейки сдвигались к стенам, на сцену поднимался занавес, и строгинские школьники под аплодисменты своих матерей и отцов начинали ставить большой, весёлый самодеятельный спектакль. Жизнь на полуострове, несмотря на все трудности коллективизации, шла вперёд, наполняясь новым, невиданным прежде бытовым и культурным содержанием.

 

Глава 10. Железная стена: фронт и тыл строгинской земли

 

Когда 22 июня 1941 года мирный труд полуострова оборвала война, выкованное в колхозные годы слово «надо» стало главным законом жизни. Строгинская земля мгновенно превратилась в единый боевой лагерь. Из каждой семьи на фронт уходили мужчины призывного возраста: уходили отцы и сыновья, провожаемые безутешным, надрывным воем женщин, который навсегда остался в памяти детей.

В крестьянских избах Строгино расселили сотни прибывающих военнослужащих. Солдаты спали на полах, вповалку. Деревня замерла в ожидании: скот был немедленно угнан в глубь страны, а колхозники разобрали по домам весь собранный урожай зерна, картофеля и капусты, пряча его в глубоких погребах. Пушки зенитных батарей устанавливались в спешке на полях на второй же день войны – солдаты рыли окопы, ровики для орудий и землянки прямо посреди опытных клеверных полей, безвозвратно погубив колхозную пасеку.

Брат Анны Алексеевны Баскаковой, Александр Алексеевич Бусаров, с июня 1941 года служил водителем 388‑го отдельного автотранспортного батальона. Ему выпало везти грузы по смертельно опасной ладожской Дороге жизни в осаждённый, умирающий от голода Ленинград. Съезжая на ладожский лёд, каждый шофёр видел табличку: «Каждая полуторная машина везёт продовольствие на 10 тысяч пайков. Водитель, спасай эти жизни!». Ночью, рискуя попасть под обстрел, водители зажигали фары, чтобы машина не рухнула в огромные ледяные промоины. Бусаров выжил, спас сотни жизней, вывез из блокадного ада истощённую мать с маленькими детьми и за своё бесстрашие был награждён орденом Красной Звезды.

А в самом Строгино женщины и подростки дежурили по ночам на крышах и тушили зажигалки. Колхоз надёжно обеспечивал хлебом и овощами наступающую армию. Молодой Михаил Зольников в 1942 году подростком пошёл работать сталеваром на оборонный завод, где в невыносимо тяжёлых условиях отливал пулемётные турели для боевых самолётов, добираясь на смену пешком по льду Москвы‑реки.

Строгинская земля заплатила за Победу самую высокую цену. Мужчины гибли под Москвой, Ленинградом, Сталинградом, Псковом и Смоленском, в городах, которые освобождали и принимали последний свой бой. В 1975 году матери и вдовы на собственные собранные деньги установили первый памятник погибшим строгинцам. Из всех не вернувшихся с войны односельчан только у 60 человек было известно точное место захоронения – этот памятник стал единственным местом сохранения их вечной, незабвенной памяти.

 

Примечание:

Все бытовые детали, имена коренных жителей и исторические факты, использованные в очерке, основаны на подлинных воспоминаниях и архивных газетных материалах, опубликованных в изданиях: «Строгино» (М., Фонд «Слово», 2020–2021), «Родной край» (М., Фонд «Слово», 2023), журнале «Родной край», вып. 1–3, 2024-2026), а также в мемуарах Н. Г. Егорычева (Солдат. Политик. Дипломат. – М.: Центрполиграф, 2017).