Излучина жизни

Там, где шумели ивы

Сегодня, выходя из стеклянных павильонов метро «Строгино», мы попадаем в привычный столичный гул. Мимо проносятся автомобили по улице Маршала Катукова, уходят в облака зеркальные фасады высоток, а на заливе пестреют паруса виндсерферов. Но если остановиться на мгновение у кромки воды и закрыть глаза, сквозь шум мегаполиса вдруг проступит совсем другой звук. Скрип тележного колеса. Далекий, щемящий душу вздох гармоники. Тяжелый всплеск весел и сочный, ни с чем не сравнимый аромат спелой антоновки, плывущий над поймой.

Еще полвека назад Строгино, Троице-Лыково не были безликими точками на карте Москвы. Это были древние, крепкие подмосковные селения, запертые в крутых объятиях Москвы-реки. Здесь веками ковался особый человеческий характер – гордый, волевой, способный перешибить ружье о колено и согнуть подкову, но при этом тонко чувствующий красоту родной земли.

Это хроника их жизни – сага о династиях, которые не растворились в асфальте.

Слободка у обрыва: Быт старого Строгино

Довоенное Строгино красовалось на высоком пригорке. Набережная улица шла по самому краю обрыва: из дверей избы ты выходил прямо к речному простору. Расстояние до кромки воды – всего каких-то десять метров. Пойма внизу расстилалась бескрайним зеленым морем, где в полдень звенели ведра – туда пригоняли на дойку колхозных коров.

Жизнь здесь была подчинена строгому ритму реки. Весной деревня замирала в ожидании «можайского льда». Когда река вскрывалась, лед шел из верховий со страшным грохотом, ломая прибрежные ветлы и увлекая за собой бревна. Всё взрослое мужское население высыпало на берег с длинными баграми – вылавливать эту сплавную древесину, шедшую в ход для ремонта изб и на дрова. В паводки вода выходила из берегов, заливая перешейки и превращая Строгино в настоящий остров. Тогда в Тушино и Щукино пробирались на лодках. Лодки порой переворачивались в ледяной воде, бурлящая река забирала людей, но страха не было – к капризам реки привыкали с пеленок.

На Набережной улице всегда пахло свежим хлебом и мятным чаем. Напротив полутораэтажного дома Ширяевых, где внизу размещалась лавка, шумела чайная Куликовых. На большие праздники – особенно на Ильин день 2 августа – отгуляв дома, вся деревня чинно шла «к Боковым попить чайку». На столы выставлялись огромные пузатые самовары, а в проулках заводили народные игры: лапту и «городки».

А над всей этой речной идиллией плыл колокольный звон. На Набережной стояла ослепительно белая каменная часовня, обнесенная ажурной железной изгородью. На ее фасаде играл красками написанный маслом образ Александра Невского на белом коне, а на звоннице висел колокол, отлитый на заводе Финдлянского. На его темном боку была выбита гордая надпись: «Дар от Рогачёвых». В этой часовне строгинцев крестили, отпевали, а венчаться молодые пары ездили через поле – в пышный Троицкий храм.

Крепкие корни: Как Антипкины стали Буяновыми

Каждая фамилия в этих местах имела свой вес. До конца XIX века многие здешние крестьяне и вовсе жили без фамилий – записывались по отцу или ремеслу. Но после сенатского указа 1888 года древние строгинские и лыковские роды обрели свои официальные имена. Так, Антипкины превратились в Буяновых, а Ефремовы – в Андреевичевых.

Родоначальником лыковских Буяновых стал Антип Алексеевич, чей род обосновался в самом низу холма, у крутого оврага. Фамилия полностью отражала породу этих людей: это были мужчины саженной косы в плечах, наделенные невероятной физической силой. Дед Василий Петрович Буянов в Первую мировую войну угодил в австрийский плен из-за бездарности царских генералов. Но характер взял свое: в австрийском тылу лыковец не пропал, а так лихо развернулся, что стал учить самих австрийцев крестьянскому делу и премудростям ухода за скотиной, заслужив у чужаков огромное уважение.

Вернувшись после революции 1917 года домой, Василий Буянов вместе с сыновьями Михаилом и Павлом организовал артель. До строительства канала Москва-Волга река в этих местах была мелкой – Серебряный Бор огибал лишь узкий ручей. Буяновы целыми днями пропадали на мелководье. Лопатами и кирками они черпали со дна реки тяжелый гравий, засыпали его в огромные плетеные корзины и полоскали прямо в речной воде. Песок вымывался через прутья, а чистый камень ссыпали в телеги. Лошади через брод тащили эти возы весом под тонну на Хорошевку. Чтобы заработать 30 рублей за воз, артель вкалывала по 11 часов без продыху. Этим камнем в итоге вымостили всю Красную Пресню.

Но легенды о буяновской силе по-настоящему ожили в Великую Отечественную войну. Лес на холмах стали безжалостно вырубать на дрова, а зимы стояли лютые. Одна из женщин рода – Анна Семеновна Буянова (в замужестве Живодерова) – тайком пошла в лес за хворостом. Там ее выследил угрюмый местный лесник. Начал орать, наставил на женщину винтовку. Анна не дрогнула. Она молча шагнула вперед, вырвала из рук опешившего мужика казенное ружье и с маху перешибла его пополам о собственное колено! Хворост она домой принесла, а фамилию Живодеровых с тех пор в деревне произносили с особым почтением.

Испытание огнем: Дымные трубы и детские пальчики

Летнее утро 22 июня 1941 года разорвало этот патриархальный мир в клочья. Война пришла в Строгино не грохотом фронтовой артиллерии, а надрывным, страшным воем женщин. Призывников собрали на школьном дворе на Колхозной улице. Когда прозвучала команда «Стройся!» и колонна мужчин двинулась в сторону Ходынского поля, деревня заголосила так, что этот плач до конца дней остался в ушах выживших детей.

Строгино и Троице-Лыково мгновенно превратились в ближний тыл. В избах на полу вповалку спали солдаты, на улицах стояла пригнанная заморенная армейская конница. Небо круглосуточно гудело: прямо в оврагах между Набережной и Центральной улицами базировались посты аэростатов заграждения. Посты прожектористов ловили в перекрестия прожекторов немецкие бомбардировщики, рвавшиеся к Москве.

Враг яростно пытался разбомбить Рублевскую водопроводную станцию и Тушинский аэродром. Чтобы сбить фашистских летчиков с толку, строгинцы пошли на грандиозную хитрость: прямо на пойменных лугах, где сейчас колышется залив, они возвели ложный деревянный завод и фальшивый аэродром с макетами самолетов. По ночам над бутафорскими трубами специально пускали густой дым. Немецкие асы регулярно засыпали деревянные постройки фугасками, рапортуя в Берлин об успешных налетах, а строгинцы за ночь восстанавливали макеты из досок.

Настоящие стратегические объекты немцы так и не нашли, но за эту хитрость деревни платили дорогую цену. Зажигательные бомбы падали прямо на крестьянские дворы. В октябре 1941-го взрывом повредило водопровод, залив всю округу. Фугаска разнесла летнюю кухню Прокуроновых, обрушившаяся стена покалечила двоих грудных ребятишек. На Колхозной улице дотла сгорел дом Лукерьи Пименовой.

Но самым страшным был голод. Мужчины ушли, вся тяжесть работы легла на огрубевшие женские руки и детские плечи. В Троице-Лыково в семье автослесаря Михаила Буянова осталось пятеро детей. Мать с рассвета до темна пропадала на полях.

«Когда нам с сестренкой Верочкой нестерпимо хотелось кушать, мы начинали горько плакать, – вспоминала Тамара Михайловна Буянова. – Тогда наш семилетний братик Слава сажал нас в кружок на кровать, укутывал ноги старым одеялом и строго говорил: «Гладьте одеялко рукой и сосите два пальчика, так голод испугается». Мы сидели, сосали пальцы и улыбались друг другу… Но Верочку мы не уберегли, она умерла той же зимой. Папа сам сколотил маленький деревянный гробик».

На Соколиной горе в Троице-Лыково так же выживала семья Елены Емельяновой. Отец Иван ушел добровольцем и погиб под Сталинградом. Чтобы прокормить восемь ртов, их мать Лидия Сергеевна – худенькая, как тростиночка – бралась за самую страшную работу: выкорчевывала пни в Серебряном Бору и лопатой копала глубокие могилы на сельском кладбище. Дома чудом держали корову, но детям Лидия Сергеевна не давала сделать ни единого глотка молока. Каждая капля сцеживалась в бидоны, и мать пешком несла ее на рынки Москвы, чтобы обменять на драгоценные сухие корки хлеба.

Изумрудный остров: Земляничный рай и мичуринская сказка

И все же, послевоенное Строгино расцвело с невероятной, сказочной силой. Тот, кто застал пойму в 50–60-е годы, вспоминал ее как земной рай. Вода в реке была хрустальной, рыба приплывала к самому берегу – карасей в мелких заводях Журавлихи мальчишки ловили обычными плетеными корзинами, без всяких удочек. Каждое пойменное озеро имело у ребят свое имя: в Вьюном кишели скользкие вьюны, в Щучьем – налитые тяжестью щуки. На западной кромке Щучьего озера, прозванной Ханкой, парни соорудили высоченный трамплин и, подражая модному экранному «Тарзану», часами ныряли в глубину, тренируя легкие.

Но главным чудом поймы у Журавлихи был скрытый дикий пляж со светлым, шелковистым песком.

«На подходе к этому пляжу среди болотной осоки росли… самые настоящие кактусы! – удивлялся Александр Дудоров. – Колючие, толстые, высотой до пояса. Они распускались крупными пустынными цветами. Откуда они взялись на подмосковном болоте – никто в деревне так и не узнал».

А по другую сторону селений шумел легендарный сад совхоза имени XVI партсъезда. На 19 гектарах земли, отвоеванной у глухого бора, садовод А. Поберий создал уникальный «тройной сад». Место экономили до сантиметра: под молодыми яблонями мичуринских сортов ровными рядами зеленели кусты смородины и крыжовника, а в междурядьях пламенели полосы сортовой земляники. Ягоды тут созревали размером с доброе яблоко – двух штук хватало, чтобы наесться. Сторожа на лошадях бдительно охраняли этот изумрудный периметр и безжалостно палили солью по деревенским пацанам, которые перемахивали через двухметровый забор за три секунды.

Лампочка Ильича и «Колизей» у магазина

Электричество в Троице-Лыково пришло благодаря дерзости одного человека – двоюродного дяди Александра Буянова, бригадира Василия Егоровича. В 1947 году Кунцевский район вовсю освещался, а Лыково оставалось в темноте. Василий Егорович целый год втайне от всех ходил в Кунцево, изучал работу динамо-машин, рассчитывал метраж кабеля. А когда все зазубрил, пришел к председателю сельсовета – приезжему, черепковскому.

«Собирай народ у магазина, будем говорить про свет!» – потребовал Буянов. Председатель взвился: «Пошел ты… У меня в бюджете денег нет! Тоже мне, хренов Колизей выискался!». Но собрание созвали. Василий Егорович выставил у лавки стол, разложил чертежи и так зажег селян, что бабы по две руки вверх поднимали при голосовании.

Скидывались по 300 рублей с каждого двора – огромные для изголодавшегося села деньги. Сами копали ямы под столбы, сами тащили тяжелые деревянные барабаны с кабелем. Провода сначала подключили к сети Суворовского училища, которая тянулась через реку из Серебряного Бора. Но ветка оказалась опасной – низко висящий провод зацепил крылом военный самолет, пилот погиб. Тогда Буянов добился переноса линии и прорубил просеку под надежную гражданскую ЛЭП через Рублёво. В избах наконец-то вспыхнули «лампочки Ильича», и под высокими потолками зазвучала популярная песня на стихи Исаковского.

От сохи до высокой науки

Эти два селения дали стране людей титанического масштаба, чьи имена гремели далеко за пределами Московской области.

В доме № 5 по 1-й Лыковской улице вырос Владимир Михайлович Сидоров. В 14 лет парень, обладавший феноменальным врожденным слухом, записался на курсы радистов при Тушинском аэродроме. В 1944-м он ушел на фронт летчиком-радистом, прошел всю войну с Японией и боевые действия в Китае. Самой дорогой его наградой, превзошедшей все советские ордена, стал редкий китайский орден, который ему лично вручил Мао Цзэдун. Вернувшись в 1952 году домой, Сидоров получил два высших образования, стал заместителем директора Первого Приборостроительного завода в Москве. Но каждый вечер этот солидный ученый в строгом костюме срывался с Кутузовского проспекта и мчался в Лыково – помогать старым родителям копать огород и ухаживать за фамильными яблонями.

Михаил Васильевич Зольников, строгинец, в шестнадцать лет пошел работать сталеваром на оборонный завод на улице Правды. Зимой в лютый мороз мальчишка пешком переходил Москву-реку по льду до трамвайной остановки в Щукино. За опоздание на 20 минут тогда судили военным трибуналом, и Миша бежал, превозмогая усталость, чтобы отливать пулеметные турели для советских истребителей. После войны этот парень с Набережной стал ведущим специалистом в Институте атомной энергии имени И. В. Курчатова и легендарным артистом Народного театра, ушедшим на пенсию только в 90 лет!

А на Междугородной телефонной станции на Арбате долгие годы трудилась телеграфисткой коренная строгинка Нина Васильевна Емельянова (Лелекова). Девочка-сирота, выросшая в избушке, сквозь щели которой зимой можно было просунуть пальцы на улицу, в юности ходила по дворам и просила милостыню, чтобы семья не погибла от голода. Но ее душа не ожесточилась. Именно на Арбате в ней проснулся мощный поэтический дар – Нина Васильевна издала шеститомник чистейших стихов «Моя дорога жизни», по которым сегодня историки восстанавливают облик безвозвратно утерянной строгинской природы. А на пенсии эта хрупкая женщина работала завхозом в местном Успенском храме, буквально по кирпичику поднимая его из руин.

Великий слом: Последняя перекличка

Финал этой многовековой деревенской были наступил внезапно. В 1977 году вышло распоряжение о полном сносе деревни Строгино и улицы Соколиной горы села Троице-Лыково для строительства нового экспериментального микрорайона Строгино.

Для коренных жителей это был страшный, смертельный удар. Ломались вековые бревенчатые гнезда, вырубались палисадники. Коренные строгинцы обивали пороги исполкомов, требуя, чтобы их переселяли в новые панельные многоэтажки целыми подъездами и этажами, лишь бы не потерять вековую соседскую и кровную связь. Но жалобы и просьбы не помогли. Строгинцев расселили по разным районам Москвы.

Добротный дом Дудоровых на Колхозной улице разобрали по бревнышку летом 1980 года и увезли под Загорск. Мамин дом Елены Емельяновой сгорел еще раньше, унеся в огне бесценный орден Материнской Славы и старинные родовые иконы. Избы ушли в прошлое, уступив место безликим бетонным коробкам.

Но характер этой земли не уничтожить строительной техникой. И сегодня серый гранитный обелиск на улице Исаковского – это не просто памятник военного времени. Для коренных жителей Строгино, чьи потомки до сих пор живут в Москве, камень хранит тепло ушедшего мира. Подойдите к нему, положите ладонь на шершавую поверхность. И сквозь толщу лет вы обязательно услышите живые голоса Артемовых, Боковых, Буяновых и Кошеренковых – бессмертного батальона нашей родной земли.